###

Он мечтал о свободе и жизни на воле,
В тоске застревая за грязной трубой,
Простой таракан, его звать Анатолий,
А смыв унитаза шумел, как прибой.

Он вызов бросал человечьему роду,
Но тапок любой обходил стороной.
Он пил дихлофос, словно талую воду,
Жил-был таракан, но совсем не простой.

Обожала цветочница блеск и свободу,
Анатолий за шкафом её приютил.
Но врезалась муха в стекло в непогоду,
Это муха Наталья — он её так любил.

Она объедалась испорченным мёдом,
Ей паук Вольдемар нежно сетью махал,
Наталья парила под кухонным сводом,
И таракан Анатолий громко вдруг зарыдал.

Тараканы полезли в ведро всем народом,
Анатолий вдруг понял, как мир этот мал,
Заедая печали чужим бутербродом.
А паук там кого-то уже приласкал.

Но что же нам делать, если мир неустроен?
Но что же нам делать, если скоро — хана!
Двуногий гигант на уборку настроен,
И дрожью усатой объята спина.

К тёплой трубе всем народом приникли —
Он гелевый «Раптор» готовит для нас!
Дихлофос — это ладно, мы к нему все привыкли,
Но есть мокрая тряпка и премиум-класс.

Все они уходили шуршащим потоком
По трубе вентиляции в вечный поход,
Напоследок окинув всё мысленным оком.
Лишь Анатолий остался жевать бутерброд.

Но вот появлялся палач длинноногий
Там, где прибой оглушительно пел.
Таракан Анатолий закружился в потоке,
И к любимой цветочнице он полетел.

2026

***

###

Все мы живём в шестой палате,
Об этом — надпись на дверях,
Мы рождены в одном формате
И заблудились в трёх сетях.

Профиль снова стал опасен?
Аккаунт бросят прямо в ад!
Ты, если с кем-то несогласен —
Тогда бегом на гей-парад!

В угоду мета-глобализму
Мы все сидим в тикток-дыре.
И цифровому аутизму —
Проводим время в конуре.

Мы в вечном трафике трясёмся,
Мы разучились водку пить.
И скоро все совсем свихнёмся,
Забыв, как в этом мире жить.

Вот у окна застыл дальтоник,
Листает ленту день за днём.
Любой советский алкоголик
Узрит «барыгу» сразу в нём.

Готов он встать на четвереньки,
Но есть машина, фирма, дом.
Кругом он видит только «деньги»,
И видит мафию кругом.

А вот заводчик «ширпотреба»
Застрял в офшоре, как в норе.
Он сорок лет не видит неба,
Зато сидит — как на горе!

С айфоном замер в страшной позе,
Его в сети, наверное, ждут.
Он — российский мафиози,
Фанатик сериала «Спрут».

Есть тут какой-то супервайзер,
В онлайне сутками живёт,
Он скачет, словно энерджайзер,
И блоги без конца ведёт.

Забыл про гендерные рамки,
Айфона — раб, ума — конец,
Он поклонник Инстасамки
И где-то сам — Инстасамец.

А вот и «мафия» в законе:
Своя тусовка — свой закон!
Сидят с айфонами на троне,
И пилят трафиков «мильон».

Зависли в матричном экране,
И, чтоб спасти свои мозги,
Рядом их друзья — мещане
Надели шапки из фольги.

А вот известные шпионы,
Они не прятались в лесу —
Сменили «рашку» за айфоны,
Как весь «совок» — на колбасу.

Они кричали о «свободе»,
Но для них настала тьма —
Увязли в цифровом болоте,
И виртуальна их тюрьма.

Мы ждали все капитализма,
Как дождик с неба, как весну.
Но получили только клизму,
И из крахмала колбасу.

Мы все безлики, как креветки,
Жизнь заменил нам интернет.
Он раздаёт нам всем таблетки,
Но ведь рецепта больше нет.

Мы все «букмарксы» в тесном «Chrome»,
И ни причем здесь бедный Карл,
Здесь каждый в сумасшедшем доме —
И пациент, и персонал!

И каждый ждёт, что кто-то крикнет:
«Мы все устали! Это бред!»
И пальчиком в экранчик тыкнет,
Чтоб удалить свой «кабинет».

2026

***

Песня супергруппы «The Traveling Wilburys» — «Handle with Care», 1988 год.

###

Был я сломан, даже брошен,
Был обманут, но роскошен.
Я плыл по речке, не пропал —
Я всё стерпел и всё познал.

Мир бывает груб и строг,
Но в мире много есть дорог.
И в жизни есть ориентир —
Свобода ритма и весь мир!

Меня держали взаперти,
Но смог я дверь себе найти.
Мне в средней школе было плохо,
Но началось моя эпоха.

Припев:

Я так устал от пустоты,
Но в сердце двое — я и ты!
Если ты придёшь с теплом —
Мы будем вместе и вдвоём.

Выход

Я тебя не подведу.
Но я знаю — пропаду.
Ты у судьбы моей спроси,
И до машины отнеси.

Ты — лучшее, что я нашёл,
Ты — свет, что в бури к нам пришёл,
Своей улыбкой поддержи,
Быть осторожна, не спеши.

Припев:

Я так устал от пустоты,
Но в сердце двое — я и ты!
Если ты придёшь с теплом —
Мы будем вместе и вдвоём.

Выход

И пусть меня сломают вновь,
Меня хранит твоя любовь.
Весь этот мир теперь — вокзал!
Я вкус успеха здесь познал.

***

Оригинальный текст:

###

Been beat up and battered 'round
Been sent up, and I’ve been shot down
You’re the best thing that I’ve ever found
Handle me with care
Reputations changeable
Situations tolerable
Baby, you’re adorable
Handle me with care

(Chorus)

I’m so tired of being lonely
I still have some love to give
Won’t you show me that you really care

(Bridge)

Everybody’s got somebody to lean on 
Put your body next to mine, and dream on

I’ve been fobbed off, and I’ve been fooled I’ve
been robbed and ridiculed In day care centers and night schools
Handle me with care
Been stuck in airports, terrorized
Sent to meetings, hypnotized Overexposed, commercialized
Handle me with care

(Chorus)

I’m so tired of being lonely
I still have some love to give
Won’t you show me that you really care

(Bridge)

I’ve been uptight and made
a mess
But I’ll clean it up myself, I guess
Oh, the sweet smell of success
Handle me with care

***
***
***

Текст песни весь состоит из английских и американских идиом - в диапазоне от «вверх по реке» (США: это тюрьма Синг-Синг в Нью-Йорке) и до выражений, имеющих отношение к автомобилям.

Есть в тексте название кинофильма 1957 года — «Сладкий запах успеха».

Название песни «Handle me with care» можно понимать как «неси меня на руках до машины» или как «бери руками осторожно».

«Handle» — значит рулить (на машине).

Слова «car» и «care» произносятся по-разному, но на бумаге выглядят почти одинаково и являются типичной детской ошибкой в американской школе.

Таким образом, название песни можно перевести как «Управляй мною с помощью автомобиля».

Вообще, в США «Handle me with care» — это стандартная надпись на коробках с ценным грузом.

Перевести песню в точности — невозможно.

В ней очень много разнообразных форм и смыслов.

###

Я не помню, кто сказал, что миром правит плёнка,
Что Вертинский — это запись, сцена и эфир,
А теперь у нас у всех — цифровая «ломка»,
Совсем не тот наш этот скромный и прекрасный мир.

Никто здесь не был честным сыном плёнки и эфиров,
А телевизор — это фон, он лишь шуршит в ночи,
Мы теперь в числе ненужных ориентиров,
И, если нечего сказать, — пожалуйста, молчи.

Алгоритмы цифры нас безжалостно стирают,
Оставив от живого чувства лишь сухой процент,
Нас больше нет в живой природе, нас — не замечают,
И даже в популярном жанре — тот же аргумент.

Звучал Высоцкий, глотку драл, он резко бил по струнам,
Тальков и Летов — каждый что-то приносил в наш мир.
Взывая резко к площадям и к чужим трибунам.
Теперь же безголовый блогер — главный здесь кумир.

Теперь другое: цифра — зла, и мы все — единицы,
Нас было много, а теперь — нет единых сил.
И стёрты наши судьбы, имена и лица,
Прогресс технический бездушно всех разъединил.

И я сижу, гитары нет, смотрю вокруг: так что же?
Ведь есть аудитория, но в зале — ни души.
Вокруг лишь — мёртвый интернет, на пустоту похожий:
Закрыты вкладки и экраны — больше не пиши.

А мне хотелось бы чуть-чуть — не славы, а простого!
Чтоб кто-то слышал, понимал, чтоб голос зазвучал.
Но цифровой глухой детокс не признаёт «чужого»,
А редактору давай формат, чтоб стих в него попал.

Нет-нет, простите! Я — живой, я — вовсе не железный.
Я до сих пор стою на сцене, хоть весь мир — фальшив.
И пусть я — шлак и кринж-контент, но я — не бесполезный,
Пока я — здесь, пока я — есть, и, пока я — жив.

2026

***

###

Звенит хрусталь и гаснут свечи,
И голоса всё тише, тише,
А тот, кто был на этой встрече,
Листает старые афиши.

Считает Люсик годы, внуков,
А Вовка лысину терзает ...
Уже ни ссор, ни громких звуков,
И каждый что-то вспоминает.

Сидит, тоскуя, старый Рональд,
Сметает Аллка крошки хлеба,
А Вичка притаилась скромно
И из окна глядит на небо.

Дрон в гостиной смотрит «телек»
Он не спешит. Он здесь — как дома.
Не нажил Дрон огромных денег,
Но рад компании знакомой.

Вернулся каждый в своё кресло
И молча смотрят друг на друга.
Всё стало просто и уместно
Внутри разорванного круга.

Они могли сказать друг-другу,
Что тридцать лет — одни потери.
Но жизнь, летящая по кругу,
Вдруг постучала в те же двери.

2026

***

###

Тридцать лет прошло! Мы вместе,
Стол накрыт, звенит хрусталь.
Оживает всё, как в песне,
Многих не узнать — как жаль!

Встречи — добрая привычка,
Каждый в детство возвращён:
Люсик, Лена, Владик, Вичка,
Вовка, Аллка, Рональд, Дрон.

Здесь — прекрасная тусовка,
Все хороши, годам назло.
И облысел лишь только Вовка —
Вот кому не повезло!

Но все отчаянно худеют,
Чтобы выглядеть — «добро».
И, как на выставке, глазеют,
Ведь повсюду — серебро.

Жизнь покруче всяких клипов,
Каждый крут и нарасхват,
И колонна черных джипов
Вдоль двора, как на парад.

Обсуждаем без эксцессов —
Кто сейчас? Он с кем и где?
Горы блюд, деликатесов,
«Осень» — группа «ДДТ».

У нас в судьбе немало взлётов:
Успехом делятся своим
Борис, конструктор самолётов,
Актриса Ольга, врач Вадим.

У Ольги — лишь одно колечко,
Однако талия тонка.
И речь её журчит, как речка,
И повсюду — жемчуга.

Она ведь помнит каждый кадр,
А мы смеёмся всей душой:
«А почему он — Большой театр?
В смысле, он — совсем большой?»

Вот взлёт в карьере гениальный:
Отправлен модуль на Луну —
«Борис! Ведь ты же ненормальный!
Ты чем кормил свою жену?»

Уселась рядом с Борей Аллка:
«Тебе же некуда спешить?
Ты кушай, кушай! Нам не жалко.
Мы можем водочки налить».

«Налей-ка ты ему смелее! -
Вдруг Люся шепчет: — Пей скорей ...
Все офтальмологи — евреи.
Вадим! Ведь ты же не еврей?».

Вадим смеётся, бабы — плачут,
Он деликатно речь ведёт,
Желает каждому удачи,
И за здоровье женщин пьёт.

Хохочет Вовка облысевший,
А ведь когда-то — лучший друг!
И хмурый Рональд отсидевший
Свой чёрный замыкает круг.

Воровская жизнь сурова —
Ножик, «пушка» и кастет!
Он лучшим другом был Косого,
Но Косого — с нами нет.

Люсик шепчет: «Ты всё тот же.
Не выпускай любимых рук.
Мы тридцать лет уже итожим,
А у меня родился внук».

В любви всем басом признаваясь
И затыкая Вовке рот,
Вдруг старый Рональд, улыбаясь,
Подносит Вичке бутерброд.

Любой учёный слишком мелок,
Где каждый «баксами» любим —
Конструктор из КБ «тарелок»,
Актриса Ольга, врач Вадим.

Но жизнь на этом не прервётся,
Хоть и «махнуло» тридцать лет.
И каждый снова улыбнётся,
Встречая снова свой рассвет.

Решили дружно мыться в бане,
Раздался Вовки громкий зов:
«Эй, Дрон! Звони Сергею, Сане ...
Пусть держат пару номеров».

Толпа гудит, всем — одеваться,
Дымит в колонне черный джип.
И так не хочется прощаться,
Но кто-то к выходу прилип.

У Борьки — модуль на орбите,
У Ольги — выход, в рань подъём.
Вадим сказал: «Друзья, простите.
Ведь у меня с утра приём».

2026

***

###

У Петрова есть «хрущёвка»,
Но уюта в доме нет.
В шифоньере ждёт верёвка,
И отцовский пистолет.

Он стёкла бил в пылу эмоций,
А мысли — тянут камнем вниз.
Лишившись правильных пропорций,
Он решил пойти пройтись.

Он присел в красивом сквере,
И, как только задремал,
Так словно в запертые двери
В темноте он постучал.

Снился снежный зимний Дмитров,
Люська — снова на катке!
И уже без всяких «фильтров» —
«Бабочка» в крутом витке.

Ей бы — горы «ширпотреба»,
А Петров же — как «святой»:
Двор, балкон, ночное небо
Над притихшею Москвой.

Жизнь безжалостно делила —
Ты хоть плачь, хоть не смотри.
Сказка — есть, моя Людмила!
Но где ж твои богатыри?!?

Он вдруг проснулся — грубо пнули,
Словно псину во дворе,
И вдруг тени промелькнули
В серой мокрой полумгле.

Он напрягся всей аортой,
Ведь ему ж — не всё равно.
А мужик с огромной мордой
Уже снял с него пальто.

И не сказав уже ни слова,
Сон прекрасный оборвав,
Вор запрыгнул на Петрова,
Телефон из рук забрав.

Тут впотьмах бежала стая:
Ты — живи, но не зевай.
Ведь кругом Москва — такая!
И не ад здесь, и не рай.

Рядом спит немая речка,
Покрываясь быстро льдом.
Вскочил Петров — и вдруг подсечка!
Он упал в асфальт лицом.

Пора обиду эту скинуть,
И дать врагам своим ответ!
Ведь есть чем «физкультуру двинуть»:
Там сзади — спрятан пистолет.

Геннадий ствол направил в морду,
Закончив их аттракцион.
Он приучил ребяток к спорту —
Бегом вернули телефон.

Петров стоял здесь очень твёрдо,
Хоть перед ним громил пяток.
Один сказал довольно громко:
«Ну, ты потише здесь, браток».

Ведь для такой крутой «кормушки»
Здесь ясен статус — «Кто ты? Чей?»
Ведь лишь заряженные «пушки»
Пугают наших москвичей.

Здесь аргумент — ТТ, патроны
Для всех тузов, что у руля!
Им всем не важно — «про законы»,
Про эту «видимость нуля».

Геннадий рухнул на скамейку,
И положил в карман смартфон.
И вспомнил про свою семейку,
Опять проваливаясь в сон.

Всё это долго продолжалось —
Повсюду выгода и стресс.
Но Марфа Дмитриевна примчалась,
Взяв у супруга «Мерседес».

2026

***

###

Кругом одни нахлебники —
Особенно в налогах,
Бюджетные волшебники
Волнуются в тревогах.

Они глядят тебе в карман,
И всё на свете знают,
С утра летят, как ураган —
И средства изымают.

И затесался рядом муж
Но о нём — ни слова!
Он, как всегда, наелся груш,
И злее пса цепного.

И грабит он средь бела дня,
А капитал ведь средний.
Извёл вконец уже меня,
К счастью, он последний.

А я, смирившись с их игрой,
Хожу на кухню смело,
Чайник белый — мой герой,
Бормочет перезрело.

Нам снова завтракать пора,
В тарелке — целый пир:
Есть три нахлебника с утра —
Мёд, Сервелат и Сыр.


2026

***

###

Я спросил у Яндекса:
Где найти доходы мне?
Я спросил у Яндекса,
А то расходы прут.

Яндекс выдал скама
мне
Чёртову дивизию —
Наяву, а не во сне,
И спама целый пруд.

Я спросил у Яндекса:
Где купить товары мне?
Я спросил у Яндекса,
А кроссовки жмут.

Яндекс сыпал «апами»
Глупыми рекламами,
По приемлемой цене —
Но скидки нагло врут.

Я спросил у Яндекса:
Как там Чаки Робертсон?
Был такой рок-музыкант,
Ведь годы-то идут!

Яндекс рвал кликбейтами,
Свежими инсайдами:
Он на фото — как мутант,
Но фейки — лишь растут.

Яндекс мой берёзовый!
А где моя любимая?
И прибежали «мизеры»,
Где один — мой друг.

Яндекс вдруг ответил мне,
Яндекс мой стремительный:

«Вот тут твоя любимая!»
«Вот тут твоя любимая» ...

И порно-сайтов тизеры
Мне загрузил семь штук.

2026


***

###

Он в мамину авоську, в сетку дней,
Сложил всю жизнь, и всё, что было в ней.
В шуршащих листьях выход свой нашёл,
Жена дала кредитку. Он пошёл.

В густой толпе он, точно сон, скользил,
Он шёл по улице — обычный крокодил,
Стекались в осень листья-челноки,
Холодный век Асфальтовой реки.

Он ходит в магазин не первый год,
Там всё равно — дракон ты или кот,
Вдруг карту он случайно уронил —
Рассеянный Московский крокодил.

Купил он хлеба, сыра и вина,
Клубники взял (клубнику ждёт жена),
Звонил осенний дождь во все звонки,
Шагал он быстро, грусти вопреки.

Был мир прекрасен, в этом вся беда,
Ничто не рухнуло — и это навсегда.
Река остынет, снова будет снег,
И не замедлится печальный этот бег.

Всё повторится — осень и трамвай,
Кредитка, сыр, дождливый серый край.
Вновь крокодил в зелёных сапогах
Приснится маме в самых тёплых снах.

2026

***

###

Я в окна тёмные гляжу,
Где догорают фонари.
Всё, что задумал, я скажу,
И это слово — не внутри.

Я слишком чувствую спиной,
Как вырастает здесь стена:
Все, кто не спит, — уже со мной,
А, кто не спит, — тем не до сна.

Всё понимая так, как есть,
Им эту тьму опять встречать.
Их — мало, да! Но они — есть.
Им даже хочется кричать.

И мы отлично слышим тех,
Кто не боится правды жуть.
Мы знаем тех, кто против всех,
И всех, кого не обмануть.

Иллюзий нет уже живых,
Герой — для всех давно чужой.
Нас окружает мир Пустых,
Но мы останемся собой.

Среди глухих и грязных стен,
Мы перед ними не смолчим.
Там кто-то хочет «перемен»?
Мы справедливости хотим!

Мы не уйдем в покой и сны,
Мы не попросимся домой —
Мы громкий голос тишины
Над этой спящею землёй.

Мы — не реклама, не приказ,
Наш код систему обманул.
И если кто-то против нас, —
Он тоже слышит этот гул.

2026

***

###

Почти на всё он находил ответы,
Глядя на священные уста.
Петрову виделись культурные сюжеты —
Что-то типа «Марфа у Христа».

Её упрямство, холод и вменяемость
С ума сводили многих на земле,
Она — из тех, из-за кого рождаемость
В России пребывала на нуле.

В её глазах — достаток и валюта,
И блеск столичной мелкой суеты,
Отец её чиновник из Сургута,
А её мама — родом из Москвы.

Её романы — как огни во мраке,
Или автограф на сыром снегу:
Марфа Дмитриевна трижды была в браке,
Пока училась в славном МГУ.

Первый муж — сокурсник: были споры,
Второй мужик был родом из Баку.
Он сулил ей золотые горы
И виллу на турецком берегу.

Но его семья жила в Ширазе,
Но у него сестра жила в Газни,
Весь этот брак держался на экстазе,
И на посылках от его родни.

Сама подобная деликатесу,
Умела Марфа мужика привлечь:
Она вся стройная, совсем не склонна к весу,
Прямые волосы пониже тонких плеч.

Но в движении по жизни бесконечном
Напоминает Марфа снежный ком:
Она совсем не думает о вечном,
Живёт сегодня, — чаще кувырком.

Но ведь Петров беседы тут заводит.
Петров спросил: «А третий где супруг?»
Она сказала: «Иногда заходит» —
И взглянула ласково вокруг.

Подвергся их союз «переоценьке»,
Святой сюжет разбили, он пропал:
За ту любовь муж платит Марфе деньги,
Петров такого сроду не видал.

Её рассказы он часами мог бы слушать,
И обнажать корыстный капитал,
Она такая, что её хотелось ... скушать,
Хотя Петров — совсем не каннибал.

Но для неё грехи вполне привычны,
Будто ей вовек не отвести.
Скажите, дамы! Вы почему циничны?
Особенно — годов до тридцати.

Нет, не похожа жизнь здесь на картину:
Марфа выбирает «крутизну»!
Она была похожа на Янину,
Петрова разведённую жену.

Свободы выбор причиняет раны,
И дарит лишь кабальную тоску.
Вот к ней и лезут в койку наркоманы,
И рестораторы из города Баку.

И вдруг приходится с иллюзией расстаться —
Исчез любовник, не явился друг!
Петров хотел бы до утра остаться,
Но должен был прийти её супруг.

Вот силуэты — как на вернисаже,
Приехал кто-то в пять часов утра,
Она — не Марфа на холстине в Эрмитаже,
Хотя у Марфы тоже есть сестра.

2026

***

###

Огонь повсюду — мир в огне!
Безопасность на нуле!
Детки с спичками шалят,
А семья и школа — шпят!

Всё горит! Там за окном
Догорает частный дом ...
Сердце стало вдруг щемить:
Как теперь мы будем жить?

Вдруг позвонил я в МЧС,
Им устроил дикий стресс,
Долго-долго им звонил,
Свой баланс я обнулил.

Баланс потом я обновил,
И опять всю ночь звонил.
Я не мог остановиться,
Уже едет психбольница.

Но я дежурному звоню,
Я про законы говорю.
Я ведь не из пустозвонов:
Знаю сотни я законов.

Пусть меня увозят вдаль,
На груди горит медаль!
Я весь мир спасал от бед:
Дайте, дайте интернет!

Я исправить всё хочу,
Одному лишь всех учу,
Мой совет совсем не нов —
Спрячьте спички от грехов.

Спички детям — не игрушка!
И совсем не погремушка.
Чтоб не мчались к вам мигалки,
Покупайте зажигалки.

2026

***

###

Я в детстве, помню, прыгал по диванам
И мир казался шире и добрей,
Скакали жеребята по полянам,
А Высоцкий пел им про коней.

Он пел про то, как жила рвётся громко,
Про Магадан, про водку и «про» МУР,
Эпоха рвалась там, где было тонко,
Без пафоса и разных процедур.

Теперь я взрослый, нет ни тех, ни этих,
Вокруг — медведи, тундра и — ни зги,
И мне не нужно знать, что кто-то встретит:
Я сам себе — трибуна и враги.

Вертинский пел про ладан и ладони,
Высоцкий пел и рано умирал.
Тальков — сражался, Бродский жил в загоне,
А Галич — пел угрюмо и ворчал.

Они все были — каждый соучастник:
Гагарин, Сталин — надо как-то жить!
А у меня — Норильск, где даже в праздник
Никто не хочет водку-гадость пить.

Ведь пить так стыдно — чувствуешь удушье!
И больше нет врага, чтоб победить.
В Норильске выть и дёргаться не нужно —
Нам этот мир уже не изменить.

Мы не умеем искренне влюбляться
В замёрзших окнах северной глуши.
В супердержаве было с кем сражаться,
А с кем — теперь? С диваном? Не смеши!

Я не Высоцкий: я — его осколок,
Я не Вертинский: я — его причал.
Под крышей этих ледяных иголок
Я не кричу. Я попросту смолчал.

Я в детстве, помню, прыгал по диванам,
И становился мир вокруг добрей.
Назло Норильску и его буранам,
Без мёртвых масок каменных вождей.

Высоцкий пел, как рвётся жила громко,
А Галич — про заклинивший капкан,
Держава рвётся там, где стало тонко,
Осталась только водка и диван.

2026

***

###

Он в жизни жёстко бил людей по мордам,
Шёл напролом по чьим-то головам,
Не уступая ни святым, ни гордым,
Он мир крушил и резал пополам.

Его машины рвало на запчасти,
Враги вели отстрел его «ребят»,
Он выживал, врастая в кресло власти,
Матёрый бизнесмен и демократ.

Но вот пришла эпоха интернета,
Он подавлял и хищников, и слуг,
Он был безногим членом горсовета,
И ОблДумы депутат без рук.

Ему враги подарки присылали —
Умеет этот парень выживать!
Его машину снова вдруг взрывали,
И дело не в политике опять.

В их Думе областной полно магнатов,
И каждый точит на него клыки,
Таких, как он, там много депутатов,
И поголовно все они — враги.

Ему мандат подходит, как к костюму,
Такие люди Родине нужны,
Он победил на выборах в ГосДуму —
Совсем без рук, без ног, без головы.

2026

***

###

У ЗАО «Многогранник» — солидный был фасад,
Но каждый честный житель был фирме той не рад.
Там к людям относились — как в Средневековье,
И возводили дуплексы в элитном Подмосковье.

Заправлял конторою директор, кличка «Гной»
А его заказчики — торговцы «наркотой».
Вот охраняемый посёлок и речки тихий берег, —
Здесь лишь они могли вносить за «площадь» столько денег.

Но проектом грандиозным удивить всех чтоб,
Вдруг предложили из Кремля построить небоскрёб.
А в фирме той работали всё ж рукастые Емели:
Уж чего-чего-чего, а строить-то умели!

Забыв, что в бизнесе таком гордыня — сущий грех
В Кремле хотели показать, что мы не хуже «всех».
И закружилась головы от этакой заботы,
Но приняла площадку фирма и пошли работы.

А Петров — ведь он юрист, он видел, в чём вся «соль».
Петров заметил, что бюджет вдруг превратился в ноль.
Совсем неважен был бетон и сортовая сталь,
Здесь куда важней украсть — вот и вся мораль!

И Петров создал надзор, он рванулся в бой,
Но у шефа «Многогранника» был план совсем другой.
Весь украденный бюджет в офшорном банке спит:
Ты либо строишь небоскрёбы, либо ты — бандит.

«Заказчик этой стройки — лох, — сказал Петрову «Гной», —
Ведь платят тонны золота за этот недострой.
Забудешь про законность тут — наденешь «клифт» обновый,
Ты такой же лох, как Он, только «беспонтовый».

Но бросил «Гной» приказ на стол, сигарой задымил,
И подписью размашистой Петрова сократил.
Капитализм в России — это кража из кармана,
А башню фирма возводила с «опережением плана».

Петрова вышвырнули вмиг, пустив ужасный слух,
Что он «немного не в себе» и вообще — «петух».
О Петрове говорили — «Он совсем больной»
Ведь только сумасшедший мог рвануть за правду в бой.

Стоят у речки дуплексы и башня рвётся ввысь,
Капиталисты у кормушки крепко обнялись.
И управляют этою огромною страной
ЗАО «Многогранник» и директор «Гной».

2026

***

###

Петров внезапно стал «немодным»,
Ища работу и еду:
«Художник должен быть голодным» —
Ему твердили, как в бреду.

Молчит судебная система,
Он варит кашку на воде,
Петров — юрист, но вот проблема:
Работа не идёт нигде.

Глядят с презрением, как стилисты:
«Пришёл какой-то конь в пальто.
У нас все девочки — юристы.
И экономисты, если что ... »

В другой канторе — пахнет «зоной»,
Там старые видны грехи:
В их поганом лексиконе — Одни «лохи» и «петухи».

В огромной фирме три кальяна
С утра до вечера дымят,
У них — накрытая «поляна»,
Они с улыбкой говорят:

«Мечтал о вилле и бюджетах?
Нужны нам чистые углы.
А вас там в университетах
Не научили мыть полы?»

Петрова проводил охранник:
«А ну-ка марш к себе домой!
Мы звонили в «Многогранник» —
Гной сказал, что ты — больной».

Петрова встретил сослуживец,
Хотел помочь, но вот беда:
В Москве для честного юриста
Закрылись двери навсегда.

Петров внезапно стал «немодным»,
Звучит из каждого окна:
«Художник должен быть голодным!» —
И Петрову не до сна.

Ведь он работал в «Хризолите»,
Петров все фирмы знал в Москве,
Но все заслуги позабыты
В богатом этом «постсовке».

Петров гулял в печальном сквере,
Вдруг накатил дурацкий смех.
Все перед ним закрылись двери:
Диплом юриста — словно грех!

Но вдруг окликнули негромко,
Петров сородича узнал:
С ним поравнялась незнакомка,
На взгляд — юрист-процессуал.

В «восьмёрке» вязаного шарфа,
В суде «дела», конечно, ждут.
Она назвалась просто — Марфа:
«Я, как и вы, — без дела тут».

Они присели на скамейку
И разделили бутерброд.
Сказала Марфа: «Уж лазейку
Найдёт судейский наш народ!»

2026

***

###

Есть время молиться, а было — родиться
В стране, где за счастье привыкли все биться.
Хоть чудом казался Союз наш прекрасный,
Рисунок судьбы проступает контрастный.

Весь двор, наша жизнь вся была полигоном,
Где зло подчинялось лишь только «прогонам»,
За счастье считались очки из «загранки»,
А не Высоцкий на старой Таганке.

Здесь каждый с горшка был почти отщепенцем,
Училки всех гнали, как «фрицы» в Освенцим.
Наш район загонял всех в жестокие рамки —
Школота-хулиганы и девочки-хамки.

Нас гнали в «столовку» — мы шагали не в ногу,
Училки орали и били нас много.
Но всё продолжалось не дальше «пунктира»,
Училки все жили на улице Мира.

В Союзе для нас не предвиделось завтра:
Мы били всех тех, у кого была правда.
Чтоб дух их послушный пред жизнью склонился,
Мы били всех «правильных» - тех, кто учился.

Нам в уши вливали чужие морали,
А мы, словно звери, циничными стали.
На дикой тропе тёмной стаей стояли,
Слушать нотации мы не желали.

А тут Перестройка и пыль на экране,
Но жизнь не менялась, лишь стали карманы
Полнее у тех, кто стоял у прилавка,
У тех, кто «держал» и базар, и заправку.

Торговые мафии, грязь, спекулянты,
И мамы у нас — все такие таланты.
«Ментовка» смотрела, но уже не сажала —
Так закалялась «броня капитала».

Все интеллигентные люди исчезли,
Забыв про дипломы, на рынки полезли.
Они думали в жизни устроиться тоже,
А там только хамы, «понты» и «по роже».

А девочки-хамки в «прикидах» отличных
Теперь управляют потоком наличных.
Они — в кабинетах и в казино,
Они у руля, им позволено всё.

А как же, вы спросите, все достижения,
Отечества чаяния, гордость и рвенья?
Где космос, наука, полёты, поэты?
Теперь убивают совсем не за «это».

Мы умение мечтать из людей выбивали,
Мы правду любую в грязи презирали.
Мы всех заставляли толпе поклоняться,
Чтоб не было права за правду сражаться.

Я вижу вокруг, сын работника «торга»,
Как Вы всё сломали в припадке восторга.
Нам законы строчит буржуазная Дума
Но мы дети насилия и бэби-бума.

Мы везде только глянец и пластик взрастили,
Мы реальные смыслы в утиль превратили.
Но насколько ж мощней и разумнее были
«Жрецы дефицита» — мы их так не любили!

Я смотрю и молчу, и пишу свои были,
О том, кого Вы в 90-ом убили.
О том, кого Вы застрелили в десятом,
На рынке чужом, на базаре проклятом.

Было время родиться, теперь лишь — молиться,
О том, что назад уже не возвратится.
Мне выбили зубы былой ностальгии,
Вновь выросли люди, но они все — другие.

2026

***

###

В новом русском театре,
Где царил аншлаг,
Решили ставить «Золушку»,
Но не знали — как?

По блату взяли девочку,
Совсем не понарошку,
Но лодочка хрустальная
Не лезла ей на ножку.

Теперь она — почти звезда,
Примадонна сцены:
Взамен хрустальных туфелек
Купили лабутены!

Король был опытный артист,
Он против был замены.
«Ты не на тех напал, статист» —
Сказали джентльмены.

Закрыли дверь в приёмную
Без всякого «пардона»,
Заслуженного мэтра
Лишили в театре трона.

На премию большую
Открыто понадеясь,
Была согласна Мачеха
Играть любую ересь.

Но выдали ей швабру
Вместо микрофона:
«Ты здесь не Раневская,
Не твоя корона!»

В новом русском театре,
Где царил аншлаг,
Решили ставить сказку,
Но не знали — как?

Две Мышки отказались
Играть в таком спектакле:
«Уж лучше сразу к кошкам,
Чем плакать в этой пакле!»

«Прикид» Пажа купили
В недорогом секс-шопе,
И бедный мальчик зарыдал
В развратном гардеробе

Актёр второго плана
В советских кинолентах,
Лесничий рассыпался
В дешёвых комплиментах

Во МХАТе числился старик
Пожизненным резервом,
И лишь Развал СССР
Помог ему стать первым.

Но спектакль этот стал
Для всех преддверием Ада:
Золушка была на вид —
Как Шахерезада.

Вся стояла «на ушах»
В развратном макияже.
Принц на Золушку взглянул
И ... испугался даже.

В новом русском театре,
Где царил аншлаг,
Хотели всех порадовать,
Но не знали — как?

Хоть ценник на бумаге
Заставил всех бледнеть,
Но явился полный зал,
Чтоб сказку посмотреть.

И покатилась пошлость
Ух, приторно-обильно!
И врубили фонограмму
С песенкой из фильма.

Лесничего с ружьём по сцене
Целый акт мотало,
Но ружьё в финале пьесы
Так и не стреляло.

Вся эта пошлость и игра,
Была стократ напрасна,
Но был не глуп Король в очках,
А Мачеха — прекрасна.

Зритель поспешил вернуть
«Бабло» за эту «вату».
Ведь туфельки из хрусталя
Не выдают по блату.

Народ покинул этот зал,
Устав от глупой маски:
Неправильная Золушка,
Неправильные сказки.

В новом русским театре,
Где царил аншлаг,
Хотели ставить «Золушку»,
А вышел — просто шлак.

2026

***

###

У меня — живое лицо, а не морда твоей мясорубки,
Но под свежей «пикчей» висит вот такой комплимент,
Пятьсот человек в «сообществе», но не слышно живого слова в трубке:
Общение сегодня — как «personal ad» или как «harassment».

Хотел я снова жениться, а получил лишь «PM-партнёра»:
Она целует экраны и красит тушью «NoUBA» глаза.
Кот ночью шипел на неё из тёмного коридора,
Но Лариса не видела даже, как над Котловкой сверкает гроза.

Она новостями делилась всегда со своим buddy-другом,
Но бывает не просто на свете кого-то любить ...
Я, кстати, тоже не первым был Ларисы-Сергевны законным супругом,
Но первым, кто пытался ей вот это всё объяснить.

Но я тоже живу как в сетях виртуальная муха,
Весь этот «friending» ВКонтакте не стоит почти ни гроша,
В «community» шумно, но всегда очень мёртво и сухо,
Лишь дождик осенний идёт себе за окном, не спеша.

И мне наплевать, что Россия застряла во лжи и в процессе,
Вся наша эпоха мутирует в новый «танцующий стиль».
Я мчусь по делам на белом своём «Мерседесе»,
Он любит меня — он личный мой автомобиль!

Все меркантильны у нас на работе и сделались падкими-гадкими,
И тоже все лайки считают, а не звёзды в тиши.
Все прячут какие-то «reels» за инста-закладками,
Но видны в этих «рилсах» не лица, а маски асфальтовой нашей души.

Все люди живут ради денег, фидбэков и комплексов,
Но эта иллюзия лучше, чем «голодная правда» людей.
Одиночество стало франшизой для офисных комиксов,
Мы жизнь покупаем в рассрочку и без великих идей.

Я заперт в своём бело-неоновом стремительном «бизнес-экспрессе»,
И AR-HUD-проекция опять поплывёт по большому стеклу,
Я рано уеду на любимом своём «Мерседесе»,
Оставив реальность эпохи бесславно пылиться в углу.

2026

***

###

Я всем плачу долги, живу я в ленте,
Где новости опять — как приговор.
Здесь каждый вздор запечатлён в цементе,
Вокруг меня растёт глухой забор.

И пыль густая ноздри забивает,
В ней застревает каждый аргумент,
Всё тот же круг проблем меня сжимает,
А я работаю в АО «Баклан-Цемент».

Я понимаю, что нельзя торчать здесь дальше,
Но я терплю, я знаю, что потом
Я, просто протестуя против фальши,
Пройду по улице с огромным молотком.

Не горе давит — просто давит скука!
От этой мантры, мол «за всё плати».
Я принимаю что-то «от желудка»:
А ты попробуй это всё — перевари!

Застряли «маты» в пересохшей глотке,
Вновь приключился с жизнью разговор:
Мы сели с мужиками выпить водки,
Но я разбил бутылку об забор.

На благо вечной мерзлоты-отчизны
Тружусь я много-много-много лет,
Я щас свихнусь от этой драной жизни,
Ведь входа отсюда просто нет.

И эту боль уже ничем не смерить,
Я оказался на глубоком дне.
Хватает сил, но я устал всем верить -
Смартфону, телевизору, жене.

Мы заперты в промышленной промзоне,
Кричит с экранов ложная мечта,
Ведь пустота не только в телефоне,
Кругом реклама — та же пустота.

Звенит звонками виртуальный пламень —
На реальную борьбу не хватит сил.
А будущее оно — как спящий камень,
Наш вечер сладок, чай почти остыл.

Мы не герои ведь и не злодеи,
Но опускается на мысли новый мрак.
Мы отключаемся, в потёмках каменея,
Как в океане ламповый маяк.

2026

***

###

Всё в «Пантеоне» — ложь, обман,
Директор фирмы — как султан!
Он разыграл сто тысяч драм
В стенах служебных театров.
Но опустел его карман,
И был придуман хитрый план:
Им выдан был большой «фирман»
О сокращении кадров.

Всё в «Пантеоне» — тишь да гладь,
И вдруг решили — «Всем стоять!»
И кинулись вовсю искать
Тех, кто в фирме — лишний.
И в этот миг, как гром средь дня
В отделах началась резня,
Забыли дружбу за три дня,
Все те, кто был как ближний.

Петров всё сразу оценил,
Петров в отделе дверь закрыл,
Он запереться поспешил,
Чтоб не слыхать позора.
А там за стенкой — крик и ад:
Там Петухов, он — жирный гад,
В углу развратно он зажал

Красивого стажёра.

А в гардеробе — бабий визг,
Там до предела вырос риск:
Бухгалтеры в пылу страстей
Там бились сапогами.
Друг-друга — в такт, без лишних фраз,
Все бились, как в последний раз,
И кто валялся на полу, —
Топтали тех ногами.

Ругался кто-то — «Идиот!!!»
Кричали бабы — «Он умрёт!»
Все дружно ломятся в отдел,
Стучатся головами.
Петров спокоен, как удав,
Поскольку знает, кто здесь прав,
Умеет управлять Петров
И словом, и правами.

И вдруг освободился стол:
Один сотрудник в морг ушёл.
Хотели бабы, чтоб он
Уволился с работы.
В глазах бедняги поплыло,
От страсти сердце не снесло —
Лежал измученным лицом
В огромной луже рвоты.

А бабы бешено бегут,
Они дерутся и орут,
Им важно деньги получать
И распределять здесь льготы.
Ещё один свободен стол,
Кого-то били лбом об пол,
Чтоб эти бабы никогда
Не кисли без работы.

Потом пришли все на поклон,
Султан сказал им в микрофон,
Что в рынок весь наш «пантеон»
«Вписался» очень дружно:
«Вы - моя банда! Высший класс!
Ведь рынок жёстко судит нас.
И сократить сотрудников сейчас
Нам очень-очень нужно».

Петров в щель двери посмотрел,
А главный — благостно ревел:
«Примите ж от меня сейчас
За стойкость уважение!
Вы делом доказали мне,
Что всюду надо быть в цене!»
Сказал и подписал приказ
О скором увольнении.

Но кто же лишним стал в конце?
У всех улыбка на лице,
Финал настал для всех интриг,
Урезан их масштаб.
Российский рынок — жёсткий зверь,
Петров спокоен и теперь:
Уволен, посрамлён стажёр,
Бесправный тихий раб.

2026

***

###

На окошке, на краю,
В глиняном горшочке,
Я растил мечту свою,
Как утренние строчки.

Я поливал её с утра,
Чтоб росла и пахла,
В свете солнца и добра
Чтоб никогда не чахла.

Чтоб любой пойти бы смог
К радости не скрытой,
Распускайся, мой цветок,
Всем ветрам открытый.

Пусть не в поле, не в лесу
Стебелёк твой тонкий, —
Ты являешь всем красу,
Хоть на вид ты ломкий.

И неважно, что ты мал
И растёшь не в чаще,
Ты в себя весь мир собрал,
Весь самый настоящий.

Лучик в капельку падёт,
Дождь стучит в карнизы,
А цветок мой расцветёт
Сквозь осени капризы.

2026

***

###

Мечта моя — зелёный свет,
Что вдалеке горит,
Я вижу его много лет,
Он всех к себе манит.

И хоть туда дороги нет,
Я всё ж к нему спешу.
И если гаснет этот свет, —
Я только им дышу.

Мечта моя — зелёный свет
На краешке земли,
И ничего дороже нет —
Лишь этот свет вдали.

Пусть улетают прочь года,
Но в самый ранний час,
Зелёный свет горит всегда,
Как добрый знак для нас.

2026

***

###

В Доме пионеров, где пахло краской, лаком,
«Акай» стоял, колонки «бег» и «Тесла-AZG»,
А диджей Иван-Сергеич протирал всё «флаком»,
И за окном кругом ржавели чьи-то гаражи.

«Scorpions» и «Модерн», и «Форум» с Салтыковым —
Они гремели из колонок в душный грязный зал,
Сверкал пульт заграничный голубым неоном,
А электрик Коля-Шнур пластинки доставал.

Появлялись в этом зале местные герои —
Школьные придурки Нюха и МакФлай,
Но для Тани Рощиной они почти изгои,
Ты любви от Танечки не жди и не желай.

У МакФлая на район цвела дурная слава —
Он круче всех на дискотеке бёдрами вращал.
Но ребята — хоть куда, один из них — «красава»,
Он героя кинофильма всем напоминал.

Но у МакФлая, как всегда, клей «Момент» под носом,
Бурлит повсюду и везде «Три пшика» алкоголь,
Ребята пили в коридоре пиво с дихлофосом,
А диджей Иван-Сергеич брал их на контроль.

Он брал их на контроль, чтоб хоть не свернули шеи,
Но Нюха всё-таки притих в холодном январе, —
Замёрз «под кайфом» лоботряс в строительной траншее,
А друг его остался жить в совсем другой стране.

Прошло не более трёх лет — вот «кожа», «ствол» под курткой,
Его мамаша возит шмотки в свой крутой ларёк,
МакФлай торгует героином и громит маршрутки,
Того гляди заедет парень на приличный срок.

В руках у «Мартина МакФлая» скалится двустволка,
Всё его детство проходило в этой полутьме:
Его мамаша — спекулянтка, а не комсомолка,
А отец гнал самогонку и сидел в тюрьме.

Но у МакФлая много «бабок» в жёлтом чемодане,
Он привозит контрабандой только первый сорт,
Зато у Иван-Сергеича есть собственность в Лозанне,
А электрик Коля-Шнур купил воздушный порт.

В нашей жизни каждый шаг — конкретно наказуем,
За всё приходится платить свинцом и остриём,
Такой вот он, капитализм, — почти не предсказуем,
И чтобы в этом преуспеть, надо быть зверьём.

Но помнят деды тёмный зал, где пахло краской, лаком,
Где Таня Рощина кружилась — «lady In the red»,
Не досталась Танечка пацанам-салагам,
И МакФлаю не помог его авторитет.

Не грел вонючий клей «Момент» в этом антураже,
Лишь зал убогий освещал свет зелёных ламп,
Она МакФлая не любила, и презирала даже,
А он держался перед нею, словно Форрест Гамп.

Потом героя расстреляли у её подъезда,
В него всадили тридцать пуль из АКСУ.
Он стал случайной жертвой глупого наезда,
Но Таня Рощина в ответ не выдавит слезу.

Уже давно мы все живём в неоновом цинизме,
Но к могилам тех времён простыл навеки след.
Здание идёт под снос, уходят чьи-то жизни, —
В бывшем Доме пионеров отключают свет.

2026

***

###

Над планетой в стопроцентно невесомой мгле,
На советском стопроцентно клёвом корабле
Летит Гагарин, стопроцентно клёвый космонавт.
И свысока он изучает мировой ландшафт.

Связав далёкие миры с советской стороной,
Летают спутники большие с красной звездой.
Его корабль стопроцентно ускоряет ход,
А на Земле гремят куранты — снова Новый год.

И вот Гагарин стопроцентно прилетел домой,
Он по Москве идёт в скафандре с флагом и звездой,
Где стопроцентно скоро праздник — дым стоит столбом,
Заходит он в Хамовниках в большой элитный дом.

Где стопроцентно наливают крепкого вина,
Его встречает дочь в кудряшках и модель-жена.
Забыл Гагарин стопроцентно вакуум и мглу,
Он сказал «поехали» и полетел к столу.

А за окном в Хамовниках, в гирляндах, в мишуре,
Стоит ракета стопроцентно прямо во дворе.
Мигает стопроцентно ярко в зимнем серебре,
И вместо ёлки стопроцентно светит детворе.

Мы вместо звёзд теперь снимаем фильмы про хоккей,
А все успехи заменяет нам зелёный хромакей.
Но стопроцентный хайп гудит — такой у нас предел.
Гагарин в космос не летит, Гагарин — прилетел.

2026

***

###

Утром мы на кухне пили крепкий кофе,
В школу собираться всем пришла пора,
Хлеб, колбаса «Столовая» и жареный картофель, —
В 85-ом мы вставали в семь утра.

Мы носили кеды и модные кроссовки,
Мы с утра пешком считали эти этажи,
Грязные «общаги», серые «хрущёвки»,
Счастье пионерское, и кругом — ножи.

Поёт на кухне радио и утро красноярское,
Но сквозь дымы норильские ты вряд ли что поймёшь,
Время было тёплое, время хулиганское,
И всегда в кармане был складной советский нож.

Туалеты школьные, шумные и грязные,
У комсомола взрослого — усы и «волоса́»,
И ножи у каждого очень-очень разные —
«Блатные» или «шкотные», или нож «Лиса».

Отрезая лезвием контуры и крошечки,
Я на геометрии полцарства загубил:
Во дворе начерчен круг, а мы бросали ножички,
Если нож воткнулся прямо, — значит победил.

Были ножи «Рыбочки» или ножи «Белочки»,
Для игры мы выбирали чёрный нож «Дубок»,
Рядом прыгали в «резинку», подрастая, девочки.
Тут некоторым за ножички уже «ломился» срок.

Наперекор запретам всем, и завучем, вожатым
Густо сыпался в Норильске самый первый снег.
Мы разбредалась медленно по чердакам и «хатам»
Вот так и начинался наш трагический забег.

В «Адидасах» редкостных и в «бананах» узеньких
Я под Цоя на «шестёрке» весело рулил,
Отрастил я усики, «пропуск в чьи-то трусики»,
И с огромным «свинорезом» в местный клуб ходил.

Но время мчится быстро так, что не устоишь на месте,
А мою «шестёрку» вдруг разбили во дворе,
Все те, с кем мы дружили, давно уже не вместе,
А те, с кем мы учились, давно в другой игре.

И только рано утром на скамейке в сквере,
Тяну я из кармана свою старую «Лису».
Я в крутые «тачки» и в любовь не верю,
Я в сквере нарезаю для птичек колбасу.

2026

***

###

Дан приказ — в Кремлёвском зале
Песни петь, а не рычать.
Крокодилы рано встали,
Чтобы песни изучать.

Вылезал из «Мерседеса»,
Самый главный крокодил,
И от песен Марк-Бернеса
Много слёз он проронил.

Сам подобный «Мерседесу»,
Самый главный бегемот,
Громко пел всем про Одессу,
И про Черноморский флот.

Без «наездов» и вопросов
Он на «стрелке» всех порвёт.
Он, конечно, не Утёсов,
Но он любит русский флот.

Вновь культуру поднимая,
Бегемот и зол, и груб:
Он отель купил в Дубае,
Яхту и футбольный клуб.

Но не гложет ностальгия.
Брысь, талант и интеллект!
Нафига им всем Россия,
Не коммерческий проект?

Дан приказ — в Кремлёвском зале,
Песни петь, а не рычать,
Чтоб их всех не повязали, —
Звери бросились бежать.

Прячут «пушки» и «мобилы»,
Им — в другую сторону,
Уходили крокодилы
На Гражданскую войну.

2026

***

###

На экране — Крокодилы,
И Бегемоты — вперемешку,
Всё размыто, всё немило,
Всё — какая-то насмешка.

Крокодилы, Бегемоты,
Бегемоты, Крокодилы —
Вот их деньги и заботы,
Вот амбиции, и силы.

Будто в жутком мавзолее,
Утопая в толстом жире,
Бегемот с серпом на шее,
Машет молотом в эфире.

А его сообщник тёмный
Тихо лезет в чьи-то споры,
Старый Крокодил зелёный
Тащит доллары в офшоры.

Но звери все в своей стихии,
Вся индустрия лжи воскресла,
Вот снова выборы в России,
И Крокодилы делят кресла.

Опять «пробили дно» субботы,
Все в этой власти — старожилы:
Все Крокодилы, Бегемоты,
Все Бегемоты, Крокодилы.

2026

***

###

Бывший тесть (он живописец)
Петрову прямо так сказал:
«Я красоты земной провидец!»
И вдруг на выставку позвал:

«Наш спонсор чуть не застрелился —
Шедевров там не перечесть!»
Мол вернисаж крутой открылся
В арт-галерее «Сорок шесть».

Пришёл Петров и встал у входа,
И видит — бывшая жена
Вкушает сладкий миг свободы,
Она хмельна и влюблена.

Он для неё — один на свете,
Любимец здешних галерей,
Изящный юноша в берете,
Но всем вокруг понятно — гей!

В такой сомнительной культуре
Он вкуса вовсе не нашёл.
Но всё ж узрел «в живой натуре»
Всё то, за чем сюда пришёл.

Искусством это кличут «базы»,
Хотя по виду — не оно:
Биде, ракушки, унитазы,
Стройматериалы и панно.

На всё есть ценник на витрине,
И дураков кругом полно.
Стоят они, как в магазине,
Но покупают, как в кино.

Светились лампы здесь уныло,
Напоминая магазин.
И остро пахли здесь белила,
А то и вовсе — керосин.

Петров напыжился богемно,
К супруге бывшей подошёл,
Сказал: «Тут пахнет — обалденно!
А где у вас фуршетный стол?»

Вот рыбка — лучшая закуска,
И стопка водочки со льдом:
«Скажи, я вижу здесь искусства,
Или это магазин «СтройДом»?

Гудели трубы — флейты Пана,
Жена сказала: «Вуаля!
Это выставка ... Банана,
И Ростислава Хрикуля.

Хоть на душе уныло-пусто,
Но эта выставка — одна!
В негласном рейтинге искусства
Везде гремят их имена!»

Как этот мир искусства робок,
Посмотришь: всем здесь — всё равно!
Они — дизайнеры коробок,
И выставляют здесь панно.

Пускай богемные тупицы
Про Пана продолжают петь,
Они совсем не живописцы,
Петрову не на что смотреть.

Вот «ноль» к искусству интереса:
Банан сегодня — Ваш кумир!
Но рядом девочки-принцессы
Раздают гостям пломбир.

Жене сказал он — «Будь здорова,
Я здесь искусства не нашёл!»
И не сказав уже ни слова,
Он так с пломбиром и ушёл.

2026

***

###

Отец Петрова пил и спал под домом,
Он сыну завещал родной подвал.
Он панком был и анархистом голым,
Но «капитал» свой сыну передал.

Он растворился в водочном тумане,
Но ностальгии ветер вдруг подул,
Хранилось время в старом чемодане,
В него Петров однажды заглянул.

Там были цепи, ржавые иголки,
Презервативы и носок с дырой,
Там джинсы, кепки, старые футболки
Лежали грязной серою горой.

Свидетельство о браке лет «лохматых»
Лежало там, как брошенный портрет,
Лежал «Плейбой» конца 80-ых,
Кассеты Цоя, пачка сигарет.

В лучах заката, памятью согретых,
Петров открыл случайно «кое-что»:
Там было много фоток «неодетых»,
Где папа с мамой делали Его.

На фотках скрыто всё под паутиной,
Но получился целый сериал.
И сразу видно — папа был мужчиной,
Пока приятель это всё снимал.

Как анархист в загаженной канаве,
Он против мамы зверски бунтовал.
И клей «Момент» в своей токсичной славе
Среди тряпья бесславно засыхал.

Вот фото мамы в деревянной раме
С дырой от пули прямо в животе,
А там, внизу, под шмотками и в хламе
Лежал весь в масле пистолет «ТТ».

Петров молчал, за окнами — трамваи
Скрипели, уходя куда-то вспять.
Он понял: жизнь — не то, что мы узнали,
А то, что вовсе не дано узнать.

Наследство пахло клеем и пороком,
Развратом, водкой, грязью и тоской,
И в этом хламе, жалком и жестоком
Он вдруг увидел облик свой — такой!

2026

***

###

Жёлтый лист на зелёном капоте,
Первый знак, что уходит тепло,
Вы природу в тоске не невольте,
Всё вокруг до весны отцвело.

Высь лазурным сиянием одета,
Принимая листвы щедрый дар.
Всем хотелось зелёного цвета,
Но вокруг вас Осенний бульвар.

Новый цвет уходящей натуры —
Это памяти блеклый портрет.
На застывшие в каплях фигуры
Фонари проливают свой свет.

Под зонтами и пасмурным сводом,
Ждёт октябрь — золотая река.
Он придёт точно в след пешеходам,
Превращая зонты в облака.

Помогая мечтам воплотиться,
(Им не ведомо, вам не дано).
Очень странные райские птицы
Ночью тихо стучались в окно.

Их крылатая небыль волшебна:
Оставляя листвы щедрый дар,
Вы уноситесь с Площади Неба
На Сиреневый старый бульвар.

2026

***

###

Он с утра был равнодушием наполнен,
Катилась жизнь под горку в дебрях дня,
В цвет золотой «Тойоту» красит полдень,
Кому-то эта «Прада» — как родня.

Дождь зарядил — художник в стиле «техно»,
Мазками грязь пуская по стеклу.
И глянец кузова янтарного поблекнул,
Сосед рванул за тряпкой к санузлу.

Вся эта осень кажется случайной,
Смотрел Петров на сырость во дворе,
Всё было, как всегда, но в этом — тайна:
Вдруг лето растворилось в сентябре.

Петров сидел внутри своей «хрущёвки»
(Сосед вовсю утюжил свой капот)
И вдруг почувствовал: один он, без страховки,
Без маяка, без смысла, без забот.

Судьба его — изнанка и обманка,
Он ждал звонка и стука у дверей,
В Чертаново он прятался от банка,
Но и в Чертаново полно своих чертей.

На ужин — пачка макарон без масла,
(Ему бы до «магаза» доползти),
Петров зверел от бытового хамства:
Сейчас придут — начнут долги трясти!

Когда-то «бывшая» кредитов нахватала,
И этот опыт был, как сущий ад.
Жениться бы и всё начать сначала,
Но Петров уже однажды был женат.

И в этот миг, когда тоска мозги сдавила,
Как-будто это был последний час,
Вдруг темнота «хрущёвку» поглотила,
Вдруг свет мигнул случайно и погас.

Петров остался с чашкой в тёмной кухне,
Кастрюлька с обгоревшим синим дном.
Бюджет трещит по швам и скоро рухнет,
Сосед шлифует «Праду» под окном.

2026

***

###

Вы были в ярких утренних веснушках,
Улыбка Моны Лизы на губах.
Вся в рыженьких рассыпавшихся стружках,
С чёрным «Телефункеном» в руках.

Вы сцену полюбили до истомы,
Вы, как поп-дива, собирали зал,
Вы проводные полюбили микрофоны,
Вас уносил в бессонницу вокзал.

Но это было, в общем-то, заметно:
Горели Ваши кудри над костром.
Вас сцена полюбила беззаветно,
Торгуя и душою, и умом.

Живёте Вы не в городе Париже,
Но путь-дороги тоже в «никуда»:
Есть Бог на небе, этот Бог — пониже,
Ваш личный гений — общая беда!

И вот в глазах у Вас опять усталость,
И сцена Вас никак не пощадит.
Вы всем дарили солнечную радость,
А Ваш продюсер оформлял кредит.

Вы для него — хорошая актриса,
Но этот грим Вам больше не к лицу.
Вы больше не зовётесь «Мона Лиза»,
Вы просто Фея, близкая к концу.

2026

***

###

Был я мальчиком, помню, —
В ташкентском саду,
Где сирень опоясала двор,
Я гулял по утрам и держал на виду
Чувство то, что живёт до сих пор.

То, что было мне вечным огнем и мечом,
Не игрушка, не горстка конфет,
А любовь с её первым воздушным лучом,
Как потерянный кем-то букет.

В мире том, позабыв, что кругом всё — не вновь,
Каждый тешится мелкой игрой.
Люди редко тогда созидали любовь,
Но бросали друг друга порой.

И свой маленький крест одиноко неся,
Не бросая любовь в детский стих,
Подрастали мальчишки — такие, как я,
Но я не был похож на других.

Я не знаю, как быстро умчались года,
Но я сделал отчаянный шаг,
Я влюбился в Неё, и уже — навсегда,
В её стиль, в её блеск, в её лак.

Любовь увлекала в холодный хаос,
Словно фатум, безумно маня.
И всем было понятно, что это — всерьёз:
Она создана лишь для меня.

И никто уберечь меня в жизни не мог,
У любви нет прекрасных манер.
Её мама — красавица и педагог,
Её папа — седой инженер.

Это юности нашей прекрасный момент,
И судьбы неоправданный риск:
Ведь вокруг был уже не в сирени Ташкент,
А в печали холодный Норильск.

Вот утеряна душ наших тонкая нить
В этом сером чужом полусне,
Она не умела красиво любить,
Ведь думалось лишь о цене.

И светила нам злая чужая звезда,
Виден блеск её липких сетей.
Как много энергии было тогда,
Много Солнца, Луны и гостей.

«Нам уже не связать эту белую нить, —
Мне шептала она, как змея, —
Ты хочешь весь мир навсегда изменить.
Ты — мечтаешь, но только не я.

Ты вечно стучишься в закрытую дверь,
(Мне в спину смотрела Страна!)
Ты — художник. Никому ты не нужен теперь,
А я на всём свете нужна».

И приняв весь мир с его вечной игрой,
Душу в грязных скандалах губя,
Мне бороться за правду приходилось порой,
За мечту, за успех, за себя.

И век мой безумный в дуэлях прошёл,
На вопросы не слышен ответ.
Но настоящей любви я нигде не нашёл,
Как, впрочем, и звонких монет.

И когда в тесных комнатах радостно ржут,
Сквозь очки видно мне лишь одно:
Лишь кошки на свете нас не предают,
Им чуждо людское «кино».

Где застыли в сирени былые года,
Где не нужен коварства наряд,
Наши кошки, как тени, стремятся туда,
В наш забытый сиреневый сад.

Где в тени растворился любви силуэт,
Где минуты безумно текут, —
Только вечер, и плед, только дым сигарет,
Только кошка у ног, как приют.

Никого в этом мире я больше не жду,
Виден юности чистый узор.
Был я мальчиком, помню, —
В ташкентском саду,
Где сирень опоясала двор.

2026

***

###

И снова сон его прервётся,
Там, где затихло всё давно,
Он от чего-то вновь проснётся,
И вновь посмотрит он в окно.

Он весь бессонницей издёрган,
Но просыпаться — самый раз
И вновь по радио Крис Норман
Звучит чуть слышно в этот час.

Он — этой ночи созерцатель
Наедине с самим собой.
Он включит свой обогреватель,
Спагетти сварит с колбасой.

Костюм наденет поприличней,
Смартфон поймает на лету:
Весь этот быт его привычный,
Похож на что-нибудь мечту.

Часы в смартфоне прозвенели,
А мир вокруг — как старый фон.
Так продолжаются недели:
Обычный день, короткий сон.

Вновь очертания в окошке
Лишь тени памяти хранят,
И сны случайные о кошке,
Умершей много лет назад.

Растаяв в бледном полусвете,
Вновь утро серое взошло
И это всё, что есть на свете,
А всё, что прочее — ушло.

Сквозь утра бледное начало —
Туда, где дождик тихо льёт,
Он, куртку застегнув устало,
Вновь за продуктами пойдёт.

2026

***

###

Я вам не дядя самых честных правил,
Но гложет совесть, давит на виски.
Я б этих гадов землю жрать заставил
За их подставы, грязь и тупики.

Хотели брать «сходняк» на месте шустро,
Но у «крутых» во власти крепкий тыл,
УГРО туда нагрянул, а там — пусто!
Родимых кто-то вдруг предупредил.

Почти готовились мы брать рецидивиста,
Разведка «пела» — с ножиком ходил,
Но на хате оказалось чисто-чисто:
Рецидивиста кто-то вдруг предупредил.

А в среду офис брали по наводке,
Здесь тонны «кэша» кто-то разгрузил,
Но офис пуст, валяются коробки.
Бандитов кто-то вдруг предупредил.

У нас в УГРО ошибки не прощают,
И эту жизнь умом мне не понять.
Непросто жить, где все друг друга знают,
И за всё подряд в райцентре отвечать.

Сидят чинуши — масок не снимают:
Районный тубдиспансер, а не власть.
А нашу службу грязью поливают:
Нам типа лишь бы хапнуть и упасть!

Но руководству наплевать на наши страсти,
Они же мигом подведут под ствол.
Ты — кто? Ты — пешка из дежурной части!
Чуть пискнул против — «Заявление на стол!»

У них синклит: «крутые» — с деловыми,
И три «туза» на маленький район.
Они ворочают бюджетами крутыми,
А за тобой лишь правда и закон.

Но в кабинетах тоже прёт измена,
Была здесь стройка — городской проект,
У чинуш пошла «немая сцена»,
Когда «крутые» им сказали:

«Нет!»

Чинуши тайно к операм ходили,
Чтоб их руками всех передушить,
Тогда «тузов» мы вдруг предупредили,
Чтоб обе банды вместе посадить.

2026

***

###

С трудом я нахожу слова,
Чтоб описать, как сердце рвёт.
Друг Лёха! Жизнь была права,
Что нас свела, вела вперёд.

Мы шли одной дорогой с ним,
Мы дружбу в сердце сберегли,
И каждый был непогрешим
На нашем краешке земли.

Вот скоро доллар подрастёт,
Идей и планов — свежий фронт.
Был Таиланд, наш первый счёт,
Смех, солнце, новый горизонт.

В сплетении реальных схем
Финансы радуют наш глаз,
Мы в институте были тем,
Чем стали в жизни мы сейчас.

Мы делим общую родню,
Женат я на его сестре,
Ей верность в сердце я храню,
Как самый близкий на земле.

Его сестру зовут Кристин,
Она директор наш и бог:
Сто двадцать три «лимона» «грин»
Перевела она в Бангкок.

Ты был мой друг, ты был мой свет,
Ты принял вечный вызов свой.
Надеюсь там, где боли нет,
Ты, Лёха, обретёшь покой.

Никто из нас так не хотел,
Я этот грех на душу взял.
Но у всего есть свой предел:
Вчера я Лёху «заказал».

2026

***

###

Лежит чёрный гаджет, как чудо на блюде,
И зумеров племя пришло повзрослеть,
Я так удивлён — это ж клад, а не люди!
Глазищам не верю — смотреть и смотреть.

Сидят в оверсайзе и ярких лампасах,
Их цель — созидание, а не дыра,
Не бритые налысо, не в «Адидасах»,
Никого не убили сегодня с утра.

О чистой планете и мире мечтают,
Стирают границы на всём «точка-ру»,
Стадами не ходят, не бегают в стае,
И руки не тянут к чужому добру.

Не панки, не гопники, не «терминаторы»,
Они никогда не пойдут на панель.
Они программисты и юные авторы,
Спокойно и тихо пьют чай и коктейль.

Все выглядят сыто, одеты «по моде»,
Чуть однообразны, но не беда.
Горит их звезда на большом небосводе,
И радостью светится эта звезда.

А девчонки их племени — яркие птицы,
Вот одна примелькалась — с кольцом на губе!
Листает в смартфоне чужие страницы,
Принесла целый мир в своём смарт-рюкзаке.

Объёмные формы у такой незабудки,
А дырка в губе — это скоро пройдёт!
Все в «худи» огромных, изящны и хрупки,
Зато их никто ни в чем не упрекнёт.

Отцы пережили «разборки» и драмы,
А дети теперь в цифровом тупике,
Они все — такие, потому что их мамы
Гнали наркотики — как по реке.

А я всё по жизни плыву, словно ценник,
Я тоже живу своей глупой мечтой.
Я не из тех, у кого много денег,
Но я в этом мире — поэт и ковбой.

Мы ищем свободу в неоновом флуде,
Сменился эпохи крутой интерьер:
Лежит чёрный гаджет, как чудо на блюде,
Как на блюде лежал в старину револьвер.

2026

***

###

Рассвет в окне, будильник не звенит,
Лишь тишина и интернет «скрипит».
Весь мир привычный от меня далёк.
ТВ молчит, в смартфоне — огонёк.

Забыли все давно сюда звонить,
Никто не едет, некуда рулить.
Живу один, мой мир — моя квартира,
Она надёжно скрыта от эфира.

Прошло полжизни, счёта больше нет.
Есть где-то дочь, и ей 16 лет.
Я это прошлое без звука изучаю:
Я ничего о ней совсем не знаю.

Ведь эта тайна скрыта чрезвычайно:
В «общаге» было всё тогда случайно.
Лишь в памяти остался след примятый,
Весенний день, холодный и проклятый.

Растаял след на жизненных распутьях,
Любви немного было в этих людях.
Они живут себе, ни капли не скорбя,
Они прекрасно обходились без тебя.

Теперь сижу один за чашкой чая,
Года идут, меня не замечая.
И только холод пробирает до костей
Средь серых стен и запертых дверей.

Вот за окном опять встаёт рассвет,
Теперь я редко вижу белый свет.
Но не спешу, мне нечего терять,
И почту смысла нету проверять.

Так догорает мой остаток дней,
Зачем мне смерть? Не слышал я о ней.
Но штора плотно комнату закрыла,
Здесь мой рассвет и здесь моя могила.

2026

***

###

Мы все не очень молоды уже,
У кого-то внуки ходят в школу,
Но до сих пор у всех живёт в душе
Мечта о самом дерзком рок-эн-ролле.

Пришёл «по жизни» этот драйв и к нам,
Мы трудностям на милость не сдавались,
Хоть всё доставалось старшим пацанам,
Но мы в сторонке тоже не осталось.

От нового «кассетника» шёл пар,
Но «диски на костях» ещё писали,
Советский двор и группа «Manowar» —
Мы ничего такого не слыхали!

Патлатый рок с пластинок грохотал,
И мы за ним всё это повторяли,
Там черти, монстры «истинный металл»
Из окон общежитий выгружали.

Вот «Жизнь в молитве» портит молодежь
(Мы английский изучали в школе)
Вот так «Bon Jovi» вышибает дрожь
Но мы не знали, кто такой Bon Jovi.

Влетали группы в небо, как салют,
И всех надолго разума лишали,
Они взрывали серость, неуют,
И тишину дворов они взрывали.

Но настоящий рок — души полёт,
Вдруг истина открылась нам как-будто:
Не всё то «круто», что с утра орёт,
А что орёт в два ночи — то не «круто».

У нас у всех был «истины приход»,
Все от хард-рока мы уже устали:
Теперь поют Sade и «Depeche Mode»,
А у кого-то рэгги Боба Марли.

Пускай Сид Вишес пел «My Way», как мог,
Пусть слово «ГрОб» написано на парте,
Пусть даже Jon Bon Jovi был как бог, —
Богами стали Lennon and McCartney.

Кто в «теме» был, тот fusion знал и джаз,
От fusion-а все «ехали по фазе»,
Ну, а для тех, кто слышит в первый раз —
А чего плохого в современном джазе?!?

Вот был «Oasis» и «Nirvana», как «звезда»,
А «Guns N' Roses» покинули подмостки,
Но «новая волна» — вот это да-а!
Ведь мы давно уже не те подростки.

И пусть хард-рок из окон вновь гремит
В залог мужского нашего содружья,
Все мы живём, а в сердце «Londonbeat»
Мы розы дарим и покупаем ружья.

:)

Скажу немного — лично о себе:
Я весь такой слегка Джо Сатриани,
Верхом качусь на рокерской волне
В потёртой куртке лёжа на диване

И всё же я такой упрямый бес:
Пройдя дворовый конкурс на призвание,
Я купил джаз-бас от «Ibanez»
Лишь за его прекрасное название.

***

2026

###

Ну, а что я сказал? Осень, вроде бы, снова,
И время опять заведёт всё сначала,
Вот опять Новый год и опять полвосьмого,
Промелькнёт — не заметишь. Как не бывало.

Вновь снежинки на тёплых ладонях растают,
Все мечты улетели и остались лишь были,
Меня в моём городе больше не знают,
Но есть ощущение — всё ж не забыли.

Жизнь летит по прямой, почти без перекрёстков,
Не слышно из окон лохматых куплетов.
Всё в Норильске — не то, что в заснеженном Омске,
Где когда-то гремел лютый панк Егор Летов.

Но не рвусь я на крик, я живу своей кельей,
Жизнь течет не спеша, как из крана водичка.
Слух прошёл — «Он скончался!» — обычная сплетня,
А я жив и здоров, лишь сменилась страничка.

Но если уж смерть видом страшным нагрянет,
Поступок её будет подлым и мерзким.
Мой статус в сети обновляться не станет,
А вы мой аккаунт забаните зверски.

Без всяких соплей и пустой укоризны,
Где зимнее небо спускается низко,
Я жил как изгой 20 лет своей жизни,
Не на окраине Омска, а в центре Норильска.

2026

***

###

В глуши дирекций и притонов,
Чтоб стать похожим на кота,
Мне не хватает глаз зелёных,
Пальто и длинного хвоста.

Тайга кругом и заповедник,
И волки воют под Луной.
А я — коммерческий посредник,
Я бьюсь за прибыль, как герой.

Забыв про бизнеса законы,
Вдруг дали в руки мне суму.
Осёл сказал: «Твои дипломы
Не нужны здесь никому».

Начальник бьёт меня копытом,
С ума схожу день ото дня.
Весь день — у старого корыта,
Весь день лягают лишь меня.

Бумаг завален мешаниной,
Вокруг — одни лишь дураки.
Сидят под старой паутиной
Клопы, мокрицы, пауки.

Но аппетиты слишком жарки
От этой каторжной дыры:
Вот крысы в «главке» ждут подарки,
И ждут в инспекции бобры.

Торчат партнёры — как годзиллы,
И каждый шкуру с нас дерёт.
А в прокуратуре — крокодилы,
Все ждут на «пластик» перевод.

Грехи за «кэш» легко прощает
С крестом священник-бегемот,
И вновь по «телеку» вещает
Слон-мэр, весомый, как доход.

Наш губернатор многорогий
Молчит, инвесторов пригрев.
Все здесь богаты, как сороки,
И только Президент — как лев!

В угоду сумасшедшим ценам
Я «под статьёй» давно хожу:
Я заграничным бизнесменам
Элитных «тёлок» привожу.

Во мне все видят карьериста,
Но я тружусь и день, и ночь!
Да, я кручусь, пытаясь быстро
В чужих грехах стране помочь.

Принёс «Столичной» интуристу,
А он - «нажрался», как кабан.
Вот был бы я котом пушистым,
Открыл в Москве бы ресторан.

2026

***

###

На крыше, где ветры ведут свой рассказ,
Жил некий герой, некий дух, некий ас,
В лучах угасавших асфальтовый скат
Делил с ним его неземной променад.

Где потоки в едином порыве слились,
Ему открывалась лазурная высь.
И каждый закат — его личный рекорд,
Для него эта крыша — как южный курорт.

Он с жаром вещал про грядущий полёт
Туда, где рассвет над землёй восстаёт,
Про крылья, что скоро расправятся ввысь,
Где млечные тропы в спирали сплелись.

А мы, заземлённые, в вечной пыли
Глаза от асфальта поднять не могли.
Среди бесконечных потоков машин,
Как зомби, шагаем в ночной магазин.

Что грезится в небе, где стынет рассвет,
Оставив на крыше свой призрачный свет?
Но это помоек бесценный архив,
Это мир городов и асфальтовый риф.

Свободнее всех обитавших на свете,
Он снова на крыше, где и солнце, и ветер
И пусть не взлетело крылатое чудо,
Но его силуэт виден был отовсюду.

:)

Он тихо сидит на смолёном балконе,
На вид — то ли Карлсон, то ли — дон Карлеоне.

2026

***

###

Кричал с трибуны в вечность гений злой,
Увлёкши миллионы за собой.
Он выдумками реальность подменил,
И старый мир с трибуны отменил.

Мечтал создать он новый светлый мир,
Но правили чекист и дезертир.
И просчитался социалист-пророк,
Его эксперимент пошёл не впрок.

Он будто бы не знал, чего желал:
Ведь в мире правят Бог и Капитал.
Весь мир вокруг — суровый компромисс,
А не случайный, мелочный каприз.

Но нет теперь того, что вдохновляло,
Ведь чувство Бога разум направляло.
Он Капитал не отменил, как всем мечталось,
Он Бога стёр, что в душах всех осталось.

И зародился странный тот подвид -
Преступник с счетоводом, как гибрид.
Всех в пустоту ведёт одна дорога,
И впереди проблем скопилось много

Теперь во лжи не скрыто ничего,
Чтоб дальше жить, нам нужно Божество.
А гибрид — он против, он не даст,
Он — предавал, и он ещё предаст.

Чтоб всё в убогий рынок превратить,
Он умеет только грабить, вывозить.
Он мелкий хищник, вор и эгоист,
Ведь он — гомункулус, а не капиталист.

Как продолжение духовных эволюций
Нам нужно много социальных революций.
Кто выметет гибридов, как метель?
Нам вместо Ленина необходим Фидель.

2026

***

###

Хотя Петров и не Да Винчи,
Но тоже движется вперёд.
К дивану наш Петров привинчен,
Но у Петрова есть свой код.

Пришёл чиновник, зверь колючий,
Стал декларацию вшивать,
И появился дивный случай
Весь этот код расшифровать.

Системной базы расширение,
Вот ИНН, запрос, пароль.
Петров узнал своё значение:
Он в этой матрице — король!

Живя за шторками и в ширмах,
Петров давным-давно забыл,
Что он работал в частных фирмах,
И он — не бестолковым был.

Но где доходов сладкий запах?
Директор скрылся, грех отмыв.
Все средства утекли на Запад,
А шифр Петрова лёг в архив.

Петров ценил в делах лишь твердость,
Пред ним закон — как белый лист.
Петрова распирала гордость:
Он — не воришка, он — юрист!

Пошли рабочие моменты,
Хотелось закричать «ура»,
А вот — другие документы,
Вот базы данных, номера.

Чиновник не сказал ни слова,
Но в системе — жуткий стресс:
Вот ЕРН и СНИЛС Петрова,
А вот Петрова ЕБС.

Была повестка без возврата,
Билет военный — недолёт!
Письмо из райвоенкомата,
В котором надпись «идиот!»

Вот база выдала повторно:
Петров, пробравшись, как агент,
Смотрел Вконтакте грешном порно —
Не рекомендованный контент.

Петрова подпись есть на бланке,
И есть коварный шифр ID.
Есть счёт пустой в австрийском банке:

«Чиновник! С миром уходи!»

Не зная всяких тайных азбук,
Мобильный — словно нить ведёт.
Звонил Петров кому-то в Зальцбург,
Такой-то в жизни поворот.

Петров лечился от запора,
О чём чиновник тоже знал,
Через экранчик монитора
Он каждый листик проверял.

Во всём копался старый циник,
Никто бесследно не уйдет:
А в базе данных поликлиник —
Там обо всех лежит отчёт.

Был зафиксирован факт брака,
И чиновник в нём «залип»:
Жена Петрова — как собака:
Ей под кожу вшили чип.

Всплыл компромат из каталогов,
В ней чип трясётся и звенит:
Вот уклонение от налогов,
А вот не выплачен кредит.

Забыв системы всей порочность,
Открыв системный своей портал,
Петров ценил учёт и точность,
Но он чиновнику сказал:

«У вас ошибочка там, вроде?
Вы зарубите на носу:
С женой своей я был в разводе,
Я обязательств не несу».

А он: — «Работал в «Хризолите»?
Теперь будь добр — отвечай!
А лучше — в базу посмотрите,
И пейте свой остывший чай!»

Петров зевнул: — «Да не боюсь я!
На «Хризолите» — жирный крест!
Но с кодом жизни остаюсь я,
Сильнее всех бумажных зверств».

2026

***

###

Кто-то вдруг скажет: «Всё для нас решено»,
А кто-то медленно ляжет и, может быть, скоро уснёт.
Но выход найдется, когда в окнах станет темно —
Он внезапно проснётся и молча куда-то пойдёт.

Он запишет код жизни, он обязательно сменит пароль,
Ему в интернете нечего больше терять,
Никто не возьмёт твои беды и твою боль,
Стены не падают сами — их нужно толкать.

Ветер ветки ломает, он ветер не портит корней,
Нам идти через бурю — выбор единственный дан.
Становясь на дорогах судьбы монолитней и злей,
Мы спелые зёрна бросаем в чужой ураган.

Снова гаснет экран и навсегда закрывается сеть,
И тем, кто остался в сети, вряд ли можно помочь.
Пока мы шагаем и терпим — мы ещё есть,
Мы вышли из дома и просто увидели ночь.

2026

***

###

Всегда обманчива свобода,
Встречай впотьмах иную эру,
Союза нет уже два года,
И тени стелются по скверу.

Глаза отчаянно блестели,
Все пили водку от печали.
Чего-то все кругом хотели,
И на собраниях — кричали.

Истёрся лозунг их бумажный,
Потом таких людей не стало,
И завертелся хаос страшный,
И общество терпеть устало.

Нам это не казалось важным,
Мы прятали в ладонях слёзы,
На крышах девятиэтажных
Встречали утренние грозы.

Не на Арбат, где жизнь устала,
А на свободу, ввысь и в космос,
Из коммунального подвала
Всех звал надежды чистый голос.

Однако толпы спекулянтов
Романтикам зажали глотки,
Пришли губители талантов,
Чтоб потонуть в палёной водке.

Не знали торгаши пощады,
Застряв в подземном переходе:
Развал страны и баррикады
Не привели народ к свободе.

О новых и фатальных ценах
Гитары дружно нам молчали,
Пел Виктор Цой о переменах,
Теперь мы всё о них узнали.

Мечты растаявшей изнанка,
Уже не пригодилась правда.
Наживы грубой лихорадка —
Ведь больше ничего не надо?

Замолкли песни и гитары,
Мозги забиты интернетом,
И, вместо рефлексии старой,
Всё стало клипом и контентом.

2026

***

###

Хоть бури слегка поштормили,
Но «эго» у каждого есть:
Мы стали чуть хуже, чем были,
И это — печальная весть.

Мы — стражи, живём на вершине,
А были в начале никем.
Теперь каждый прёт на машине,
И прежних не знаем проблем.

Живём мы в комфорте, в туризме,
Сыграли мы первый свой тайм,
«На паузе» ход нашей жизни,
Пора бы включить новый «прайм».

Дороги нас так закалили,
Что в душу нам лучше не лезть,
Мы все — не такие, как были,
Мы приняли правду, как есть.

Вот мост за спиною разрушен,
Мы выжали максимум дней,
И больше никто нам не нужен,
Лишь ветер поёт всё сильней.

Живём в дорогой упаковке,
Чтоб время на миг обмануть.
Стоим мы на этой парковке,
Чтобы просто передохнуть.

2026

***

###

Не надо лишних и пустых мне слов,
Я — я в поле воин, даже если я — один.
Я — гвардии солдат Сергей Петров,
Член экипажа БМП-2 «101».

Вот город Грозный, чёрный Новый год,
Вокзал, удар, и гусениц разрыв,
Погиб наводчик, прерван наш отход,
Был Славка Рочев ранен, но он жив.

На помощь Славке я один спешу,
И этот ад достался только мне,
Мы все в каком-то сне или в бреду,
Осколки чертят знаки на броне.

Мне лейтенант кричит: «А ну-ка стой!»
И по цепочке передают мне промедол.
Ползу один, окутан чёрной мглой,
Механику в плечо его вколол.

У Славки — раны, сломана нога,
А БМП в дыму и вся в огне,
Нас подбирает БМП Мартынюка,
Везут они «двухсотых» на броне.

Вчера узнали мы про крепость этих стен,
Где каждый метр — выстрел или шаг,
Но не готовы были мы сдаваться в плен,
Окутал город предрассветый мрак.

Мы одного призыва пацаны,
Погибло много наших в этот день.
Но это просто логика войны.
Вчера был Новый год и снова тень.

И снова принял бой без лишних слов
Рашид Гумеров из Ташкента, был — как Бог!
И с ним — Челнов из Набережных Челнов
Он у вокзала сделал всё, что только смог.

Мы от вокзала отошли, вели огонь,
Мехвод орёт и три удара в борт,
«Тридцатка» говорит — «а ну попробуй тронь!»
В предновогодний дикий натюрморт.

Кто покусился на святое - спросим с тех!
Я эту жизнь у смерти заберу,
Да, мы — «крутые»! Да, мы — круче всех.
Мы тащим Славку — не отдадим его врагу.

Вчера нас встретил Грозненский вокзал,
Команду из крутых мотострелков:
Челнов, Гумеров ... Бог нас всех собрал:
Мартынюк, Молчанов, Ильичёв.

Мартынюк подбит, заходим в частный дом,
Чеченская семья — их гложет страх,
Там кто-то затаился за углом,
Зажали автоматы мы в руках.

Сыны своей замученной страны!
Нам лейтенант орёт: «А ну замри!»
Так это — тоже наши пацаны,
И теперь нас больше стало раза в три.

Огонь по нам: Гумеров бьёт в ответ,
Вот лейтенант, сейчас он — рядовой,
Он — инженер, мужчина средних лет,
Он автомат сжимает сам не свой.

Вот РПК мой яростно строчит,
Друг Славка — рядом, к смерти я готов,
Гумеров — ранен, Ильичёв — убит,
Чуть мне досталось, гвардии Петров.

Осколок вынес хрупкое окно.
Но не боюсь я бешеных волков,
За домом — двор, становится темно.
В углах засели Мартынюк, Челнов.

По рации — акцент, отборный мат,
Гумеров с ними по-узбекски говорит,
«Сдавайся, всех убьём!» — они кричат,
А лейтенант сдаваться не велит.

Но сжались от обиды кулаки:
С оскалом диким бешеных зверей
Вот бородатые вошли боевики,
Похожие на сочинских бичей.

Метель гуляет в чёрном январе,
Бандиты в «трениках» и в солнечных очках,
Уже почти час ночи на дворе,
Но их могут опознать — отсюда страх.

Звучат из ртов поганые слова:
«Ты, лейтенант, оружие сдавай!»
Мы держимся «конкретно», как «братва»,
А лейтенант сказал ему: «Стреляй!»

Прервал гвардеец Дима этот спор,
Всю злость войны он в действие вложил:
Тот парень незнакомый их в упор
Расстреливал и многих положил.

Их шеф ругался матом на меня,
Но заткнули глотку мы ему,
Рашид Гумеров двинул шквал огня,
Я — три гранаты, дом был весь в дыму.

Хотели взять гвардейцев «на слабо»?
Но дело тухлое — очками нас пугать.
Мы перешли в локомотивное депо,
За нами Правда, Родина и Мать.

Механик Рочев жив врагам назло,
Не надо лишних и пустых мне слов,
В 95-ом всем нам повезло,
Я — гвардии солдат Сергей Петров.

2026

***

###

Вот время решает другие, чужие задачи,
Вот годы прошедшие быстро уходят в закат,
Сменились все вывески, судьбы, сменились удачи,
Но старые раны по-прежнему ночью болят.

Теперь телефоны другие — умнее и тоньше,
Но души людские — всё те же, все по-прежнему «там».
А «там», за чертою, обиды мы помним всё дольше,
И стёрлись контакты, что были так дороги нам.

И вновь у подъезда — из детства родная картина,
И в луже осенней — всё тот же размытый пейзаж,
В ней, как всегда, отражается жизнь и рутина,
И лет уходящих уносится вдаль экипаж.

И тихие просьбы опять не услышал Всевышний,
И каждый в пространстве своем доживает один.
Был этот мир — цвета поздней и вызревшей вишни,
А стал он похож на подгнивший слегка апельсин.

И небо над городом серой массой застыло,
И дождь монотонный следы на асфальте размыл,
А в нашем осеннем дворе — всё так же, как было,
И каждый прохожий бежит, а куда — позабыл.

Мы уходим из мира, где нет ни угла, ни соседства,
И никто, кроме них, не придёт в новом мире встречать:
Мы скоро увидимся с кошками нашего детства,
Ведь только они нас учили беззвучно любить и прощать.

2026

***

###

Я в шоке от гадов и генных мутаций,
Я читаю «Науку» — там всё так чудесно.
Не счесть на планете живых вариаций,
Планете от этого, кажется, тесно.

Я «Тёщин язык» покупаю газету,
В метро я летаю, как на центрифуге.
Не веря ни слову, ни фарсу, ни цвету,
Зажат я толпою в предсмертном испуге.

На работе нервишки — стальные канаты,
Любой чих угроза, а мир полон гадов,
Вокруг не коллеги, а просто гиганты,
У них вместо генов — набор транспарантов.

Я опять заражаюсь компьютерным гриппом,
С экрана сигналы приходят дискретно,
К смартфону прилипну я всем фенотипом —
О генах мутантов там пишут конкретно.

Вот блогер Мираж мне подробно поведал
О гинетических гипер-вселенных,
Я ужас генетики кожей изведал,
И порядок мутаций, для жизни бесценных.

У меня есть любовница — трипаносома,
А ещё есть жена, и она вся трясётся.
Кричит: «На тебе — не моя хромосома!»
И скалкой по темечку мне достаётся.

А вот мои дети — растут, как мутанты,
У нас вместо кошки — «чужой» Ридли Скотта.
Они ведут себя дома, как оккупанты,
Лишили меня тишины и комфорта.

Но сознание плавно меня покидает,
Сенсорные светятся IP-экраны,
Всё в доме трындит, и пищит, и мигает,
А ночью шуршат ГМО-тараканы.

2026

***

###

1.

В Советском Союзе, где звёзды цвели,
Физики жили, творили — могли
Держали в руках они космос и сталь,
Смотрели сквозь время в туманную даль.

Открытий успехи, свершений размах,
Забыв про сомнения и мелочный страх.
Да, водочку пили, ругались, мирились,
В общагах поганых на ком-то женились.

Был каждый второй там с еврейской душой,
А каждый третий невыездной.
Но новое солнце над ними рождалось.
Всё было неплохо. У них всё получалось.

2.

А где-то в тени и под гнётом времён
Было немало известных имён.
А дух этих Лириков рос, развивался,
Их класс в Революцию весь потерялся —

Офицеры в погонах и прокуроры,
Поэты, юристы, врачи и актёры.

Хоть крылья цензурой им больно ломали,
Но в позднем Союзе они не пропали.

Хоть жили на дачах весьма небогатых,
Но фильмы снимали не хуже, чем в Штатах.
Они составляли опору страны:
В Великой державе все были нужны.

3.

Но грянул распад, 90-ые — гнёт!
И логики прежней заклинило ход.
Явился Бандит, как из Третьего мира,
Для него пустой звук и Наука, и Лира.

«Кому ты здесь нужен?» — Науки уж нет.
И Лирик молчит, обесценен поэт.
И время на них безразлично глядит,
Им день грядущий не принадлежит.

Вчерашние боги — теперь простаки,
Из космоса — в грязь, где одни лишь долги.
В архивах истории, где-то в глуши
И Физик, и Лирик — теперь как бомжи.

И спустя тридцать лет их считают врагами,
Их по привычке пинают ногами.

2026

***

###

Я такой всегда влюблённый,
Я обожаю взгляд из тыла,
Я такой нетрадиционный,
Любовь моя — слепая сила.

Горю от страсти, словно в сварке,
Костюм мой — праздничен и ярок,
Меня все знают в зоопарке,
Где каждый хвостик — как подарок.

Надел зелёные я шорты
Масштабы душу восхищают.
Ведь для меня милее морды
Тот вид, что под хвостом скрывают.

Вокруг вольеров — тьма народа.
Хвосты задрались дружно кверху,
Мне очень нравится природа,
Но лишь пониже, а не сверху.

Раз начинается суббота,
Глазеть — главнейшая забота,
Видали зад у бегемота?
Размер — как рампа самолёта.

Дубинка ЧОПа — словно шило,
Охранник метит прямо в рожу.
Вот у мартышек — очень мило,
Но на людей вполне похоже.

Вот страус смотрит, удивленный,
А я бегом от всех скрываюсь.
Слон повернулся, возмущенный,
Но я совсем не возмущаюсь.

Сижу у птичек под навесом,
У страусов — там всё уныло,
И всё покрыто мхом белесым,
Вот у лошадки — очень мило!

У мишек бурых всё закрыто
Большим хвостом, широким слишком,
А волк виляет им открыто —
Тут не чета пугливым мишкам.

Вот приближается охрана,
Я за права свои сражаюсь.
Немного пользы от барана,
Но ничего я не стесняюсь.

Опять ехидные гримасы,
Я в «обезьяннике» ночую,
Но утром — снова возле кассы
Купил билет — и торжествую.

Охрана скрытно поджидает,
А я куражусь на дорожке.
Не передать, как возбуждает,
Пушистый хвост соседской кошки.

2026

***

###

1.

У нас речушка есть,
Не Нил.
В речке дрыхнет крокодил.

У него зубов не счесть —
Штук примерно сорок шесть.

И, конечно, крокодил
Кушать девочек любил.

Ну а девочки любили
Прыгать в ротик крокодилий.

Крокодилу в ротик - прыг!
Без эмоций, без интриг.

Он сжирал их, как цыплят.
Только косточки хрустят.

2.

Паровоз пыхтел-летел,
Паровоз едва успел!

Телевидение привёз
Наш чудесный паровоз.

Вылезала из вагона
Журналистка Дездемона,

И, конечно, крокодил,
Дездемону проглотил.

Он, вообще-то, не Отелло,
Но как она вообще посмела?!?

И, не взирая на цвет кожи,
Он закусил и мужем тоже.

3.

Самолёт летел-летел,
Самолёт везде успел.

И из «АНа», из биплана,
Вдруг выпрыгивает ... Анна.

У Анны есть любимый зритель,
Она - суровый укротитель.

В цирке на Цветном бульваре,
Представление в разгаре!

Крокодилы горько плачут
И через скакалку скачут.

Но, предчувствуя скандал,
Наш крокодил её сожрал.

Подобралась слишком близко
Эта вкусная артистка.

А он лишь морду поцарапал,
И потом чуть-чуть поплакал.

4.

Автобус громко прогудел,
Автобус вовремя успел.

И из автобуса в речушку
Кто-то выбросил ... лягушку.

И вот волнение настало,
И крокодилу плохо стало

И убежал бедняга в лес
И там на дерево залез.

Для крокодила под водой
Всё становится едой.

Но куда страшней квакушка,
Обыкновенная лягушка!

;)

Когда квакушка очень злится,
Наш крокодил её боится.

Она и нам не всем мила,
Но крокодилу с ней - хана!

5.

Сидит на ветке крокодил,
Он тут по бабушкам ходил.

В лесу совсем не голодал,
Он этих бабушек ... глодал.

Однажды встретил здесь девчушку
И мигом слопал хохотушку.

И он ничуть не сомневался:
Лишь красненький берет остался.

Взял корзинку крокодил
И снова в гости поспешил.

А милый красненький берет
Был на голову надет.

Строчила бабушка в Фейсбуке:
Одна осталась я в округе!

Из леса вышел крокодил,
И старушку проглотил.

6.

«Хочу домой я, в речку Нил», -
В газету пишет крокодил.

Пока-мест бабушек тут ел,
Я отощал и заболел.

Я очень добр, ловлю мышей,
Зовут меня Варфоломей.

Я очень девочек люблю,
Их вспоминаю и пою ...

Записан я в библиотеку!
Хочу устроить дискотеку.

Хочу в Египет я, домой!
Хороший я, а не плохой!

И пишет бедный крокодил:

«Я уже лишился сил!

И что, скажите мне, с того,
Что я для вас — как божество?!?»

Вот был бы адрес: «Речка Нил.
Любимый вами Крокодил!»

И было б дома хорошо,
И жарко было б, и свежо!

А в тёплом иле, в мутном Ниле
Все думают о крокодиле.

Живут в потоке и в протоке,
У шевелящийся осоки.

И написал без завитушек:

«Уж очень я боюсь лягушек!

Ведь у неё такая пасть,
Что боюсь туда упасть!»

2002

***

###

В затхлой кухне, где творил поэт,
Рождались строки, словно яркий свет.
Не десять книг, но сотни рифм сплелись,
Под стать Рубцову, создавая жизнь.

Писал с любовью, складно, всем понятно,
Но жизнь лупила больно, беспощадно.
Он в интернете, будто бог-творец,
Слагал звучание судеб и сердец.

Поэт сложил немало чистых строк,
Но в издательстве сказали:

«Слабый слог!

Ты не пиши подобные рассказы,
В них слышен Цой, Тальков и «Сектор Газа».

Поэт от страха просто онемел:
А где редактор Цоя углядел?
Он честных строк не видел много лет,
Сидит такой ... пахан, авторитет.

Но не понять им сути и полёта,
Они берут стихи у Бегемота.
А на самые заезженные темы
Им крокодилы принесли поэмы.

Несут стихи — сплошная «копипаста»
Но рукоплещет дуралеев каста.
И Бегемоту — срочно надо в СМИ,
А Крокодилам — «хайп» на полстраны.

Завёрнутый в «красиво» мелкий брендинг,
Там нету популярности — лишь рейтинг!
Но страна от этой фальши так устала,
Что внимания к их виршам мало стало.

Бегемот же — не Твардовский и не Блок,
Не помнят слуги, что такое «крепкий слог».
А таланты в общем неудобны —
Их помыслы чисты и бесподобны.

В их конторе светлый стих давно убили,
И вместо судей завели рептилий.
Ушёл поэт, спросив тираж журнала,
Но зелёная редакция молчала.

В болоте видел он того «авторитета»:
Ведь много «подписоты» у поэта.
Уже пять тысяч есть подписчиков ВКонтакте:
Все строки живы, как в едином такте.

Есть на «стихире» — хорошая страница,
Там народу тысяч где-то тридцать.
И сотни лайков светятся в YouTube,
Его смотрели даже в модном клубе.

Он верит: мир обмана скоро рухнет,
И огонёк в его окне ещё не тухнет.
Важна для автора людская благодарность.
Пускай она ещё —
не популярность.

2026

***

###

Петров сидел в кино, вздыхая,
И всё забыть никак не мог,
Как в древней ленте про Чапая
С врагами бился красный полк.

В глазах Петрова гасли чувства
Средь исторических руин.
Уже лет тридцать нет искусства:
«Продукт» смотрел он, а не фильм.

Потом Петров обедал в сквере,
В кафе под летнюю «попсу»,
И видел: граждане, как звери,
В ведро бросали колбасу.

Москва согнулась в трипотаже,
С утра какой-то кавардак.
Сидят все в плавках, как на пляже.
Да, жарко! Но нельзя же так?

Сидит Петров, такой немодный,
Но он одет, как человек.
Пускай сейчас он безработный —
Он свой дотягивает век.

Ему в кафе совсем не рады,
Наводит взгляд его тоску,
Опять поёт король эстрады
С акцентом жителя Баку.

Здесь море займов и подачек,
Другой дороги не найти.
И на стоянке — море «тачек»,
И нет другого нам пути.

Кредиты, шоппинг, взятки-гладки,
Купи билет, бери свой приз.
Вы всем довольны? Всё в порядке?
Или ваш Google подзавис?

2026

***

###

На День России, в час парадный
Собрался люд изрядно знатный.
Явился Крокодил придворный,
И родственник пришёл офшорный,
С судимостью, с лицом суровым:
Он был здесь пацаном «фартовым».

Пришёл и смотрит на народ.
Теперь он — главный патриот!

Вот Бегемот, чей дом вдали,
А жёны толсты — как нули.
Все его дети — в Таиланде,
Гребут валюту в местной банде.
Забыли о России близкой,
И знают только по-английски.

А Бегемот - он патриот,
Но дома паспорт Кипра ждёт.

На митинг бабы приползли,
Весь блеск Хургады принесли.
У их мужей-миллиардонов
Торчат рога, как у муфлонов.
Их дочки делают гримасы
С мужьями африканской расы.

Хоть за границей все заботы,
Они теперь — как патриоты.

Пришли айтишники в печали,
Что приезжали, уезжали.
Хоть приезжать их не просили,
Пришли гуртом на День России.
И превратили праздник в фарс:
Пора им снова — в Верхний Ларс.

И спины гнут они, и горбят,
Но за границей плохо кормят.

Вот инфлюэнсеры YouTube
Кричат, что власть им очень люба.
У них подписчиков — ковчег,
(По факту - десять человек).
Хоть их об этом не просили,
Они теперь все — за Россию.

Как и огромные таланты —
Певцы, шуты, комедианты.

А вот и рой, густая мгла:
Торговцы «солью» — все дела!
Торговцы «герычем» и спайсом
Прикрылись праздничным девайсом.
Готовы в душу вам залезть,
Зато у них деньжата есть.

Весь «средний класс» — как-будто зло
На эту площадь приползло!

А где рабочие, крестьяне?
Пьют водку, лёжа на диване.
Врачи ушли на три работы,
А учителя строчат отчёты.
А где же церковь? Где студенты?
Они теперь — как диссиденты.

Здесь для элиты карнавал,
А тех, кто снизу, — кто-то звал?

Для всей такой «буржуазии»
Придуман праздник — День России.
Здесь каждый думал о себе,
И пела группа им — «Любэ».
Стоял на сцене подполковник,
А рядом крокодил-чиновник.

И крокодил зевнул слегка:

«Россию любите?»

«Ага!»

2026

***

###

За окошком темнеет, снова вьюга и двор,
И снег, словно пепел, кружится.
Время замедлило свой разговор,
Мне это, кажется, снится.

Я в комнату эту впускаю покой,
И времени кажется мало.
Но мне восемнадцать, я ещё молодой,
Вот мой Олимп, здесь —
начало.

С каждым годом характер немного сложней,
Открывая дорогу к успеху.
Мой дом из девяти небольших этажей,
Позволяет на всё смотреть сверху.

Там внизу - винный погреб и старый проспект,
Фонари сквозь метели алеют,
У жизни в Норильске — особый эффект,
Здесь никогда не взрослеют.

Здесь металл закаляют и плавят года,
И характер становится жёстче,
Не растают снега за окном никогда,
И дышать с каждым годом не проще.

Мы считали полярные ночи и дни,
Ждали Солнце, как Божиего дара,
Слишком медленно, хмуро тянулись они,
Мы держали удар за ударом.

Жизнь писала для нас свой великий роман
В этом городе вечных подростков,
Там, за дымом заводов — сплошной океан,
И заносят снега чудный остров.

И пускай растворились года в темноте,
Нас хранит эта вечная драма.
Мы оставили след на холодном холсте,
Где ветра завывали упрямо.

2026

***

###

В конце аллеи светозарной
Шумит прохладою фонтан,
В Москве на улице Бильярдной
Открылся новый ресторан.

Туда весь город устремился,
И мимо просто не пройти.
Кой ресторан такой открылся,
Решил Петров в него зайти.

Сквозь шум, сумятицу и давку,
О чём всю жизнь свою мечтал,
Петров протиснулся к прилавку
И что «попроще» заказал.

А именно: цыплята «Мельбурн»,
«Петух в вине», фатуш-салат,
Тёмного стаканчик «Alborne»,
Багет и чёрный шоколад.

Но вдруг Петрова кто обидел,
Петров как-будто в плен попал.
Он вместо ужина увидел,
Такое, что в момент сбежал.

Ужасной лапой смерть махала,
Пылала печка — много вольт,
И громко музыка играла —
«The Wall» звучала от «Pink Floyd».

Звучит симфония металла,
Петрова охватила дрожь!
На курах кожа обгорала,
И куры прыгали под нож.

Навстречу бездне раскаленной,
Простившись с жизнью молодой,
Шагали петухи колонной,
Чтоб стать костями и едой.

Петрова разум понимает:
Продали душу за «бабло»!
Но ведь такого не бывает.
Ведь так же могут — и его!

Заставят бодрыми шагами
Науку «рынка» постигать,
И скажут: «Будешь с петухами,
Под музыку «Pink Floyd» шагать».

Петров бежит сквозь жар и холод,
По бешеной бежит Москве.
Звучала музыка, как молот,
И била — как по голове.

Пред «рынком» кожа леденеет:
Беги, Петров, скорей беги!
Ведь Петров так не умеет:
Он не терял свои мозги.

2026

***